Дни, когда я плакала
– Да, всё отлично, – я вхожу в комнату, глядя на коврик с цветочным принтом на полу. – Этот набор мебели, – говорю я, пытаясь придать голосу нотки безразличия, – он новый?
– Да не очень, – он наклоняется перед скромной плазмой, включая свой проигрыватель. – Мама купила его на гаражной распродаже несколько месяцев назад.
Я зажмуриваюсь. Мои родители ведь не продали бы вещи Хэтти, верно? Они никогда этого не сделали бы. Когда-нибудь ей станет лучше. Когда-нибудь она вернется домой.
– Где была эта гаражная распродажа? – спрашиваю я.
– Если честно, я просто однажды пришел домой, а у нас новая мебель, – он с любопытством смотрит на меня. И будто видит у меня в глазах мой следующий шаг. – Пожалуйста, не спрашивай ее! Ее потом будет не остановить. Пожалуйста, не надо!
– Не буду. – Я не хочу знать ответ.
Я сажусь рядом с Картером на двухместный диван, говоря себе, что от него не пахнет, как от Хэтти. Я уверена, что мама Одена купила эту мебель в старом пыльном доме, где всё пахло перечной мятой и табаком, как у Хэтти. Это просто совпадение. Эта мебель не принадлежала Хэтти. Нет. Потому что если да, то я просто взорвусь, так что нет.
Когда начинается фильм, мы беремся за ручки и тетради. Мистер Грин попросил по странице записей от каждого из нас, чтобы убедиться, что каждый участвует в групповой работе.
Я пялюсь в экран телевизора, видя цвета, но не всматриваясь, слыша голоса, но не вслушиваясь. Вместо этого мой мозг проигрывает другую сцену: как я выхожу из машины отца и поднимаюсь на крыльцо дома Хэтти. Открываю двери, потому что их никогда не запирали. Хэтти сидит на этом кресле с розочками.
– Привет, малышка! – У нее на носу очки, она не улыбается. Но неменяющееся выражение лица было для меня приветствием – словно в том, что я появлялась у нее в дверях, не было ничего особенного. Я просто приходила домой.
К концу фильма у меня всего полстраницы записей. Картер смотрит в мою тетрадь. Кажется, он хочет предложить помощь, но не решается предложить.
– Можно мне взять этот диск домой? – спрашиваю я Одена.
– Конечно.
Когда я подхожу к двери, Картер заявляет:
– Завтра с нами поедет Оливия.
– Оливия Томас? – спрашиваю я, резко оборачиваясь.
– Ну да, – отвечает он, словно это очевидно. Оден оживляется.
– Зачем? – спрашиваю я, будучи не в силах совладать с собой. Но я уже знаю, что они друзья, и не то чтобы мне не нравилась Оливия. Просто после того случая с вандализмом, когда я вижу ее, всё мое тело начинает выражать молчаливые извинения, которые я никогда не смогу произнести вслух.
– Потому что, – говорит Картер, косясь на меня, – она из Хьюстона. Она сможет быть нашим гидом. И потому что я хочу, чтобы она поехала.
– И как мне уговорить своих родителей отпустить меня завтра?
Он смотрит на меня как на безумную.
– Не говори им.
– Просто пропустить?
– Возьми день колледжа.
– Так вас двоих завтра в школе не будет? – спрашивает Оден.
Я задумчиво смотрю на него.
– Мы едем в Хьюстонский университет. Ты непременно должен поехать с нами, – мне кажется: если я приглашу других ребят, они могут послужить буфером между мной и Оливией. Я и не хочу, чтобы Оден считал, будто делает всю работу за нашу группу. До настоящего времени мы с Картером были абсолютно бесполезны.
Оден с удивлением смотрит на меня, обдумывая приглашение.
– Ладно, – он кивает. – Может, я и поеду.
Когда мы выходим из прихожей, мама Одена поджидает нас в коридоре, скрываясь в темноте, как вампир. Слава богу, Картер идет впереди меня. Она может первым захватить его.
В конце концов мы получаем по пакету с печеньем, поочередные объятия и, как следствие, еще один полный жалости взгляд Одена, прежде чем выходим на подъездную дорожку.
– На самом деле его мама очень милая, – говорю я, когда мы садимся в машину, – Одену не стоит так из-за нее смущаться.
– Вряд ли у него бывает много гостей, – говорит Картер.
Я думаю об этом, пытаясь определить социальное сословие Одена в нашей школе. Я и понятия не имею, с кем он дружит, если у него вообще есть друзья.
Добравшись до центра города, мы попадаем в оживленный вечерний поток на шоссе I‑35. Картер молчит, в то время как у меня в голове крутится вихрь противоречивых эмоций: удовлетворение, злость, волнение. Мы стоим в пробке уже не меньше пяти минут, когда он нарушает тишину.
– У меня есть вопрос.
Он застает меня врасплох.
– Да? – я приподнимаю брови.
– Последний пункт в твоем списке дел – о чем он?
Я бросаю на него быстрый взгляд, потом качаю головой.
– Нет.
– Ты всё еще не доверяешь мне?
– У меня нет на то причин. Есть простой неоспоримый факт – ты был последним человеком, державшим мой дневник.
– А для чего тебе вообще этот дневник, кстати говоря? – Картер пристально смотрит на меня. Я прямо чувствую, как его взгляд прожигает мне щеку, но не могу встретиться с ним глазами. – Это дневник с кучей списков? Что там за списки?
– Крайне личные.
– Например? – настаивает он. – Я хочу тебе помочь, но мне нужно знать, почему этот дневник так важен. – Я не отвечаю. И когда я думаю, что он снова продолжит давить, он говорит: – Пожалуйста, расскажи мне.
Это то, чего я от него ожидаю, – он спрашивает так по-доброму, заинтересованно..
– Там есть список моих самых ужасных воспоминаний.
– Расскажи мне одно.
– Нет, – отвечаю я, – у меня есть список того, о чем я поклялась никогда не говорить вслух. Список всех моментов, которые у меня когда-либо были с Мэттом.
– Погоди-ка! Ты ведешь список всех ваших моментов с Мэттом? – он откидывается назад. – Черт, да ты реально втрескалась в него по самую макушку. Творишь такую сталкерскую херню.
Я кошусь на него.
– Никакой я не сталкер. Понятно? Я просто организованная.
Он смеется.
– И говоришь как настоящий сталкер!
Не могу поверить, что вообще разговариваю с ним об этом. Я никогда не думала, что когда-нибудь с кем-нибудь поделюсь своими списками, тем более с Картером Беннеттом. Но, если честно, мне это даже нравится. Словно наконец появился кто-то, с кем я могу быть полностью настоящей. Удивительно, что этим «кем-то» стал он.
Несколько мгновений он молчит, глядя в окно. Потом снова поворачивается ко мне.
– А еще какие списки там есть?
– У меня список всех дней, когда я плакала навзрыд.