Жестяной пожарный
Расторопный Сема убежал, а Кессель, потирая руки, оборотился ко мне вместе со стулом.
– Ты здесь, я вижу, впервые, – сказал Кессель. – Значит, я имею честь открыть перед тобой русский мир. Сибирь – тело России, а Кавказ – ее душа. Вот так… Ты видел когда-нибудь, как танцуют лезгинку?
– Нет, – сказал я. – Никогда… А почему, если на то пошло, этот Семен так странно тебя назвал? Это как – по-русски?
– Это по-еврейски, – ответил Кессель. – Мой папа был русский еврей, его звали Шмуэль.
– Так ты оттуда? – непонятно почему удивился я.
Россия с ее евреями окружала меня все плотней: тут были издатели и журналисты и целая стая художников с Монмартра, а теперь еще и Русский хулиган – знаменитый французский писатель Жозеф Кессель.
– Мы из Оренбурга, – сказал Жеф, – есть такой городок в русской степи. Оттуда папа Шмуэль уехал со всей семьей в Южную Америку, коров доить, – барон Гирш, богач, купил в Аргентине «молочные земли» специально для русских евреев, спасать их от погромов. Суррогат Палестины, можно сказать: земля, тоже сочащаяся медом и молоком. Но – аргентинским! На одного еврея приходится десять коров: дои – не хочу!.. Вот так, мой друг Манэ.
– И ты доил? – спросил я.
– Не успел, – ответил Кессель. – Я был еще мальчишкой – мы ведь с тобой почти ровесники, – когда отец решил возвращаться в Оренбург. Сказано – сделано: еврей рождается с чемоданом в сердце. Но и в Оренбурге мы надолго не задержались. Что коров пасти, что платки плести – невелика разница.
– Какие платки? – уточнил я.
– Оренбургские, – сказал Жеф. – Знаменитые на всю Россию: такие тоненькие, что их можно через обручальное колечко продернуть. У меня есть, я тебе покажу, если не веришь.
– Верю, Жеф, – сказал я. – Через колечко… Как тебе можно не поверить?
Тут явился Сема с подносом, а на нем – душистая лепешка хачапури, зелень, маринованные баклажаны, еще какие-то диковинные яства, графинчик чачи, бутылка кахетинского.
– Жизнь удалась, – сказал Кессель, наливая чачу в граненые стопки с прямыми стенками. – Знаешь, зачем это? – он тихонько щелкнул ногтем по порожнему, тонкого стекла бокалу для шампанского. – Нет? Скоро узнаешь… Ну, за успех!
Граненые рюмки явились новостью для меня, у нас из таких не пили, я их раньше никогда не встречал; они, наверно, были эксклюзивной принадлежностью русского мира. Мы выпили. Чача оказалась крепкой виноградной водкой, похожей на итальянскую граппу.
– Русские люди, как мы с тобой, на первой не останавливаются, – сказал Жеф, снова наполняя стопки. – Давай по второй! С Богом! Здесь, у грузин, мы все русские, точно как у Вожеля на «Фазаньей ферме». Ты там еще не был? Надо будет туда как-нибудь заехать – местечко любопытное…
Об этой знаменитой «Фазаньей ферме» я уже слышал от Поля Элюара и Арагона.
Выпили по второй, а потом и по третьей. Время остановилось и утратило скучные очертания. Уже и шашлыки шипели на столе, и настенный Тифлис на берегу реки не казался таким уродливым, и расторопный Сема то и дело возникал у стола, как черт из табакерки.
А потом на миг нагрянула тишина – и тут же обрушилась барабанным грохотом и заливистым хохотом дудука. Ни дудачей, ни барабанщиков нельзя было толком разглядеть – четверка музыкантов наяривала вовсю в притемненном рукаве, ведущем в кухню. Зато молодые танцоры на пятачке посреди зала, между столиками, были видны как на ладони. Они бешено перебирали ногами, обутыми в тонкие сапоги, на их поясных ремешках бились, как рыбы, украшенные серебром кинжалы, грудь обтягивающих торс черкесок украшали серебряные с чернью газыри, а на головах незыблемо, словно прибитые гвоздями, сидели высокие лохматые папахи. Боже, что они вытворяли, эти волшебники, под звучание строгой ритмичной музыки: подпрыгивали, виртуозно приземляясь на одно колено, вертелись волчком на месте, искусно размахивали своими кинжалами и с хрустом их скрещивали… Если это и есть русский мир, то я всей душой за него!
Но приобщение к нему одной лишь лезгинкой не ограничилось. Не успела еще осесть пыль, выбитая из досок пола пятками плясунов, на концертный пятачок, как в гавань, вплыли цыгане, подобно празднично украшенным гирляндами лодкам. В голове флотилии плыла, покачивая бедрами, как устойчивая барка, цыганка средних лет с гладко зачесанными волосами, тронутыми сединой; ее круглые бабьи плечи и полновесные мощные груди были задрапированы цветастой яркой шалью с длинной бахромой. В руках она держала небольшой бубен, опоясанный медными бляшками.
– Это Шура, – шепнул мне Жеф. – Шура Шишкина. Поет как птица райская. Я вас познакомлю.
Шура Шишкина остановилась посреди круга и отвесила публике поясной поклон – неожиданно легко и грациозно, при ее-то складе; мяса́ ее пришли в организованное движение, а потом воротились восвояси. Следовавшие за Шурой по пятам три цыгана в шелковых алых портках тоже застыли на полушаге и взяли гитары на изготовку. Зал ждал в приятном напряжении.
Позванивая бубном, Шура Шишкина удивительно чисто с нарочитой кое-где хрипотцой запела песню о последнем в России цыганском таборе и о любви, которая и смерти не по зубам. Голос певицы, казалось, лился не из ее горла, а из моего сердца. Наклонившись ко мне, Жеф переводил слова песни, и мне чудилось, что не о кочевом цыгане поет эта Шура, а обо мне самом… А потом она рывком, словно бы освобождаясь от задумчивой грусти, передернула плечами, тряхнула подолом пышной, многоярусной, до самого пола юбки и, по-плясовому притопывая, запела совсем про другое: «Эх, раз, еще раз, еще много-много раз!» И меня потянуло сейчас же, немедленно отпихнуть стол, вскочить на ноги и в полнейшем упоении последовать этому «Эх, раз, еще раз!..» Кессель наблюдал за моей реакцией с большим одобрением.
Но и это еще был не конец праздника. Обведя зал плавным движением беломраморной руки, Шура Шишкина, глядя прямо на наш столик, а точнее, на моего друга Жозефа, ударила в бубен, позвенела бляшками и запела во весь свой сильный, без изъянов и заусениц голос: «К нам приехал наш любимый, Есиф Шмульич дорогой!»
Посетители «Кавказского замка» уставились на почетного гостя; Кессель был тронут и улыбался без тени смущения.
– Пей до дна, пей до дна, пей до дна! – заливалась Шура Шишкина.
Жеф налил чачу в рюмки, чокнулся со мной и поднял руку со стопкой по направлению к концертному кругу, к Шуре. Певица увидела и улыбнулась благодарно.
– Русский человек в ресторане хочет танцевать, – поставив опорожненную стопку на стол, сказал Жеф. – Без танцев ресторан не ресторан, а какое-то бистро: ни два ни полтора… Ты хочешь танцевать?
– Хочу, – сказал я. – Танцевать люблю.
– Значит, ты из наших! – сделал заключение Жеф Кессель.
Мне было не совсем понятно: из наших – это каких? Русских или евреев?
– Цыгане закончат, и сразу начнутся танцы.
– А музыка? – спросил я. – Играть кто будет?