"Инквизитор". Компиляция. Книги 1-12 (СИ)
— Никуда тебе ехать не нужно, тебе нужно колдовство отвести от меня, — продолжал он, — чтобы завтра всё сила честная решала, а не бабьи сглазы да мороки. Тем более, что в Ланне ты мне обещала, что с этой войны я вернусь знаменитым и богатым.
Крепкая и плотная материя великолепного его шатра хорошо приглушала звуки, но тут он даже стал бояться, что охрана его, которая у шатра стоит, услышит, как кричит эта малахольная девица:
— Стекло неверно, непостоянно, как ветер, сегодня одно покажет, завтра другое, я вам о том уже не раз говорила. Может, так и было тогда в Ланне, и что славны вы и что богаты вернулись, а сейчас я того не вижу совсем. Ничего я не вижу из-за твари этой. Словно пелена, словно жиром глаза замазаны.
— Тихо ты, — шипит Волков, — чего горланишь? Хочешь, чтобы сбежались сюда?
Тут она замолкает, глаза закрывает, так и лежит молча. Волков смотрит на неё: грудь небольшая, тонкие руки поверх перины, ключицы торчат, худая сама, лицо бледное — покойница, да и только. Он повернулся и вышел из шатра.
Пошёл опять за пределы лагеря, всё туда же, где стучали его барабаны и училась строиться новая его рота. Третья рота капитана Фильсбибурга. Там его и нашёл выспавшийся после почти недельного путешествия Максимилиан. Волков рассеянно глядел на то, как уже охрипшие сержанты из первой роты под барабан учат солдат третей роты не сбиваться с шага при движении в построенной в шесть линий баталии. Смотрел, а сам слушал рассказ Максимилиана о его путешествии в Ланн и про то, как вела себя в
дороге Агнес. Максимилиан как будто всю дорогу только и делал, что запоминал, где Агнес останавливалась, что велела себе готовить на ужин да что и кому говорила. В словах молодого человека так и сквозила не то неприязнь к девице, не то боязнь её.
Но несмотря на красочный рассказ, Волков ничего нового про девушку не узнал. А то, что Максимилиан не любит Агнес, так он и до этого знал.
«Чёрт с ним, пусть не любит, не жениться же ему на ней, а то, что она вздорна, зла и сварлива, так пусть, лишь бы завтра она помогла смять хамов на том берегу».
Стоять да смотреть, как солдаты ходят строем, полковнику нужды нет, там и сержантов будет достаточно, потому он пригласил всех офицеров третьей роты на обед. Чтобы познакомиться с ними поближе. Он хотел знать, что это за люди, чем они сильны и чем слабы.
Офицеры кланялись и обещали быть, хотя ему показалось, что соглашались они без особой радости. Кажется, они его недолюбливали. Но это его волновало мало, пусть жён любят.
А после обеда всех полковников и командиров рот снова звали на последний совет к генералу, где тот за всякими вопросами продержал их едва не до сумерек.
Когда господин вернулся, девушка так и валялась в постели, вставать не хотела, много сил стекло у неё отбирало. Она только грудь периной прикрыла, чтобы не смущать его, а он сел на стул, стал разуваться, потом приказал новому своему человеку нести ему еду прямо в шатёр. Тот принёс еду простую, дрянную, солдатскую. Предложил такую еду Агнес, а она только покривилась в ответ. Покривилась и стала смотреть, как он быстро ест. Не как господин, а как холоп какой-нибудь, которому среди работы выпала малая минута на обед. А он съел всё, что было в миске, допил всё пиво, что было в кружке, стал снимать с себя одежду, а сам смотрит на неё и спрашивает:
— Завтра дело, уйду до зари, иду на тот берег к мужикам, первый пойду, сам людей поведу.
Она молчит. Она знает, зачем он завёл этот разговор, знает, что он будет спрашивать.
— Вернусь ли? — говорит господин дальше.
Агнес опять молчит, думает, что ответить. А ему неймётся, он уже верхнюю одежду скинул:
— Вернусь ли живым? Раненым? Или вообще не вернусь?
— Вернётесь, — коротко и нехотя говорит она.
Хотя сама того наверняка не знает. Просто если вернётся он, то её предсказание сбудется, а не вернётся, так не перед кем ей будет оправдываться.
Он ухмыляется чему-то и заваливается в постель. Лезет под перину, хотя в шатре и не холодно. От него пахнет терпким, мужским, не понять, приятным или нет. На мгновение ей кажется, что сейчас он надумает быть с нею ласков. Может, она была бы и не против, хоть и устала, но господин просто ложится на спину и закрывает глаза:
— Значит, вернусь. Это хорошо, а то у меня ещё дел много.
Агнес молчит, её левая рука лежит поверх перины рядом с его правой рукой. На фоне её худенькой руки его рука кажется… бревном. Она думает сказать ему что-то, но взглянув на его лицо, вдруг с удивлением понимает, что господин уже спит. Спит! Завтра ему вести людей в бой, на кровавое дело, может, самому придётся биться, может, даже погибнуть, а он наелся и спит себе. Не волнуется, не тревожится, не хочет с кем-то поговорить, не сидит в темноте, ожидая рассвета, а спит!
Агнес стало обидно даже, но в это же время она стала понимать, насколько силён человек, что лежит рядом с ней. Распорядись так судьба, что на такое дело пришлось бы идти завтра ей, так она бы до утра не уснула, а этот спит, скоро и храпеть, может, начнёт. Она выползла из-под перины, села на край постели, взяла в руки стеклянный шар. Раньше она мечтала о том, чтобы шар у неё был, думала, что будет в него каждую свободную минуту смотреть, а тут… Насмотрелась уже. Тем не менее, девушка заглянула в него.
И вглядывалась, вглядывалась, вглядывалась, словно что-то хотела рассмотреть, что-то мелкое. Даже прищуривалась, а потом вдруг оторвалась от синего стекла. Как будто неожиданно проснулась, от чего-то важного. Встала, быстро прошла к сундуку и, завернув шар в мягкий мешок, спрятала его там. Потом так же быстро, на ходу подняв с пола рубаху и надев её, подошла к пологу шатра и произнесла негромко:
— Ута!
Служанка сразу ей не ответила. Хотя должна была быть рядом.
— Ута, собака ты глупая. Где ты?
— Да, госпожа, тут я, — отозвалась Ута. — Отходила…
— Скажи Игнатию, чтобы коней запрягал, а мне одежду неси.
— Госпожа, едем куда-то? На ночь-то…? — удивлялась служанка.
— Шевелись, корова, тороплюсь я.
Глава 10
Выехали в ночь, солдаты, что стояли на карауле, её даже попытались остановить. Перед тем как сесть на козлы, Игнатий спросил:
— Куда же ехать-то?
— Назад, в Бад-Тельц, по дороге сюда его проезжали. А оттуда на север свернём, к Ламбергу. И побыстрее езжай, нам сюда вернуться надо.
— Госпожа, быстро ехать ну никак нельзя. Темно, хоть глаз коли. Завалимся в канаву.
— Ты уж расстарайся, Игнатий, — уговаривает его девушка, — тороплюсь я. Если всё получится, так награда тебе будет.
Так и поехали, а тут ещё и луна вышла, стало полегче.
Кухарку Агнес с собой брать не стала, не до обедов ей сегодня будет. Взяла только Уту. Здоровенная девица молча таращилась в темноту из окна. Иногда пришёптывая:
— Глаза, что ли, жёлтые видала в кустах, волки, что ли, не волки. Не поймёшь.
Но страха в голосе девицы не слышалось. Она давно уже не боялась ни людей, ни зверей, ни Бога. Боялась Ута только свою госпожу, боялась и почитала безмерно.
А госпожа её даже и из окошка не выглядывала. Вся собралась, молчит, коли свет был бы, так любой увидел бы, что лицо у неё холодное, бледное, круги под глазами. Круги и бледность — это оттого, что за последний день она в стекло глядела неотрывно. А ручка её маленькая крепко сжимала рукоять любимого ею изящного и страшного кинжала. Так же как Волков собирался до зори встать и идти на дело кровавое, точно так же на свою войну ехала и она. И точно так же не знала, вернётся ли.
Бабища злая, что наводила морок на господина, что мешала всё время девушке смотреть в стекло, была сильна неимоверно. Она была стара, она была умела, она была могущественна. И ехать к такой было дерзостью, вызовом, безрассудством. Но коли надо для господина, так Агнес готова была ехать в ночь, ехать к сильной сестре, чтобы померяться с нею силами.