"Инквизитор". Компиляция. Книги 1-12 (СИ)
— Господин… То есть кавалер, — заговорил мальчик, — мне некогда тут обживаться, думаем мы сегодня же ехать в Мален.
— В Мален? Зачем же?
— Нужно поговорить с промышленниками и строителями, надобно цены вызнать. У нас с Михелем есть задумки.
— Это хорошо, — говорил Волков и сам действительно был рад.
— Дядя, мы хотели просить у вас телегу с конём, за те, что мы брали в прошлый раз для перевозки кирпича, мы с Ёганом расплатились. А сейчас спросили, а Ёган сказал, что бы у вас спросили.
— Берите. — Сказал кавалер. — И когда вы собираетесь ехать?
— Сейчас, дядя, Михель говорит, что талеры никого ждать не будут.
— Это верно, — произнёс Волков, этот мальчишка ему нравился всё больше, — талеры высокомерны и заносчивы, они никого ждать не будут, за ними нужно побегать, их нужно хватать быстро, но перед дорогой вы хотя бы поешьте. Мария, покорми этих уважаемых купцов.
Племянник с товарищем поели и уехали, торопились, чтобы до ночи быть в Малене. А Волков неспеша пошёл по своей деревне и глядел, как она приходит в себя после двухдневного праздника урожая. С ним пошли Максимилиан и Увалень, он бы ещё и Сыча хотел увидеть, но тот пропал ещё позавчера, как только в город въехал обоз с пивом и съестным. Больше не появлялся. Мужиков видно не было, наверное, Ёган угнал их на барщину. Солдат тоже: кто кирпич жёг, кто ещё чем занимался. Бабы местные, да и молодые солдатки уже начинали мести дворы, ковыряться в огородах, если ещё что было в них не убрано пред осенью, кто занимался кровником своим, кто свинарником. Когда видели через заборы господина — кланялись, спасибо говорили за фестиваль. Волков отвечал кивком, поглядывая на привычную деревенскую жизнь, дошёл до нового своего дома, а там суета. Дворовые и строители ходят туда-сюда, что-то делают, носят, моют, кричат, чего-то просят. Короче, приводят дом господский в порядок. Последние дела доделывают и уже даже скарб раскладывают принесённый. Суетятся, стараются.
А Волков вдруг засмеялся, только смех не веселый это был. Про весёлый смех он позабыл давно.
— Отчего смешно вам, кавалер? — Спросил Александра Гроссшвюлле, поглядывая на него, ему, кажется, тоже хотелось посмеяться.
Волков потряс только головой в ответ, мол, ничего. Не станет же он говорить Увальню, что думает он о том, что суета эта может быть совсем пустой. Через месяц, через два или даже через три явятся сюда полтысячи горцев. И придётся им всем бежать либо в Мален, либо за реку во Фринланд. А дом этот красивый, да и старый тоже, эти псы горные пожгут к чертям собачим. И всё вокруг пожгут, с них, собак, станется. Уж не упустят они своего. Вот и смеялся он над глупой суетой своих холопов и людей архитектора.
Вся работа их пустая, архитекторов люди хоть деньгу получат, а его дураки напрасно стараются. А ещё над собой, ведь он всей этой красоты лишится, да и денег тоже. Нет, он, конечно, сделает всё, чтобы этого не вышло, но если горцев будет пол тысячи, то что он сможет сделать? Только бежать. Только бежать.
А тут Сыч ещё появился, грязный, небритый, шапка некогда красивая, сейчас дурацкая тряпка на башке. А ещё воняет.
— Чего смеётесь, экселенц? — Спросил он у господина.
— Ты где был два дня? — Спросил у него господин.
— Да тут я был. В деревне. С народом веселился. Всё видел, всё слышал. Во всём учувствовал.
— В чём ты учувствовал?
— В веселье, экселенц, в веселье. Мужики пьют как в последний раз, когда на халяву. Так не поверите, бабы тоже не отстают. И солдатня туда же. Даже дети, и те дармовому пиву рады. Тоже втихаря хлебают, пока мамки не видят. Пряники прячут на потом, а сами на пиво налегают да на колбасу. Правда, после лежат у заборов да блюют, но так то после.
— Пили, значит?
— Ваши дворовые от ворот до дома дойти не могли, — заметил Максимилиан, — ночь на дворе, на холоде спали. Даже наш Увалень пьян был.
Гроссшвюлле покосился на Максимилиана неодобрительно, но ничего не сказал.
— Ну, а не пить, — продолжал Сыч, — если господин за дарма поит. Двадцать бочек пива, кажется, было, так и всё пиво крепкое. Вусмерть пьют. Потом баб своих либо бьют, либо имеют, — он засмеялся, вспоминая, — и смех, и грех, прямо где пили, там и укладывают, едва не посреди дороги.
Волков посмотрел на него исподлобья и спросил:
— Так ты, наверное, тоже поучаствовал?
— Чего? — Сразу насторожился Фриц Ламме.
— «Чего», — передразнил его Волков, — лез, говорю, к чужим да пьяным бабам под подол?
— Чего? Кто? Я? — Искренне удивлялся Сыч.
— Не ври мне, по морде вижу. Знаю тебя, подлеца, не дай Бог, мне на тебя пожалуются. — Волков показал ему кулак.
— Да не пожалуются, экселенц, не пожалуются. — Заверил Сыч.
— Дрались люди?
— Дрались, дрались. — Кивал Фриц Ламме и рад был, что сменилась тема. — Как же с такого пьяну не драться. Но без лютости, хотя солдаты за ножи и хватались — никого не убили. Зубы там, морды в кровище — по мелочи, в общем. Последнего били сегодня утром.
— Утром? За что? — Удивился Волков. Вроде, праздник уже кончился.
— Так то пастух наш был. Привёл стадо ещё вчера, а коровы одной нет. А хозяева пьяны были, про неё и не вспомнили, и не спросили. Утром только спохватились. Побежали к пастуху, а он и говорит, что она в овраг упала. Кусты жрала и скатилась. А он, подлец, тоже пьяный был, хотел народ позвать — вытащить её, да спьяну забыл. Утром мужики побежали её вытаскивать, а её нет уже.
— Нет? Выбралась, что ли? — Спросил Увалень, заинтересовавшийся историей с пастухом.
— Какой там, волки её пожрали, размотали по всему оврагу, копыта, рога да шкура лишь осталась, вот пастуха за то и были всем светом, говорят, что господин за дареную корову спросит.
Вот и ещё одно дело, Волков снова стал тереть глаза и лицо ладонью. Как будто сон прогнать хотел. Волк. А он про него совсем забыл. Волк, будь он неладен.
— Максимилиан, Увалень, коней седлайте, Сыч, ты тоже с нами поедешь, пошлите кого-нибудь к Бертье, пусть возьмёт собак, едет на место и посмотрит, что там за волки корову съели.
— Экселенц, — Сыч приложил руку к сердцу, сделал жалостливое лицо, — честное слово, я вот…
— Ты поедешь, — не дал договорить ему Волков, — только помоешься сначала.
Ганс Волинг хоть и не плохим, кажется, был кузнецом, но не таким, как тот, что делал доспех. До того мастера ему было далеко. Дыру он в шлеме заделал, железо вытянул хорошо, но место, где была дыра, было заметно. Железо там было другое, а уже от роскошного узора, что лежал на всё остальном шлеме в том месте и следа не осталось. Кузнец стоял и ждал, что скажет кавалер, видно было, что волновался.
Волков ничего ему говорить не стал. Огорчать не хотелось, хвалить было не за что. Сунул шлем Увальню, тот положил его в мешок на седле.
— Монах к тебе не заходил? — Спросил у кузнеца кавалер.
— Заходил, — кивал тот, — заходил два дня как. Просо брал, муку, масла немного взял.
— Два дня? — Переспросил Сыч. Был он мрачен немного, видно, ещё пиво, что он пил два дня, в нём своё не отгуляло. — Ничего не говорил? Может, ещё что хотел, кроме еды?
— Хотел, хотел, — кивал кузнец, — новый замок. Я ему клетку делал железную с замком, так этот замок забился. То ли ржой, то ли грязью. Я обещал глянуть или новый сделать.
— А зверь у тебя не объявлялся? — Спросил кавалер.
— Нет, после разговора с вами так и не было его ни разу.
— Не было?
— Даже следов вокруг дома не стало. И собаки потявкивать стали по ночам, раньше такого не бывало. Раньше только выли, а сейчас расхрабрились чего-то. — Говорил с радостью кузнец.
Платить кузнецу было не нужно, барон в прошлый раз на том настоял, Волков простился с ним и поехал от него к монаху.
Он ещё издали увидал, как только поднялся на холм, слава Богу, глаза ещё не подводили, что монах дома. В огороде, который был разбит справа от дома, ближе к кладбищу, стояла лопата, воткнутая в землю, а дверь лачуги была приоткрыта. Совсем чуть-чуть, но замка на двери не было точно.