"Фантастика 2023-94". Компиляция. Книги 1-16 (СИ)

Они куда-то едут. Покачивается вагон, вместе с ним и совсем тусклая ночная лампочка. Федя лежит на нижней полке, рядом широкий проход и у противоположной стены — другой раненый.
Совсем рядом кто-то шевельнулся — над Федором склонялась совсем молоденькая девушка в косынке сестры милосердия. Стой, я же её видел — да-да, видел, когда ненадолго вернулось сознание, перед тем как вновь погаснуть!..
Девушка устало улыбалась. Под глазами залегали тёмные тени.
— Как вы себя чувствуете, милый кадет?
«Милый» было обычным обращением сестёр — не зря же они прозывались сёстрами милосердия.
Где же он видел это лицо, не писаной красавицы, но и впрямь какое-то тонкое, воздушное, на самом деле иконописное?..
— С-спасибо, с-сестра… Чувствую хорошо…
— Подать вам что-нибудь? — участливо спросила она. — Воды?
Федор с трудом кивнул.
— Немного, — строго сказала она, осторожно подсовывал тёплую ладошку под стриженый федоров затылок. — Так Иван Христофорович велели.
Простая вода показалась Федору напитком богов. Холодная освежающая волна прокатилась вниз по телу и, кажется, даже болеть стало меньше.
— Где… я?
— Вы в санитарном поезде её величества императрицы Марии Федоровны, — сестра подпустила в голос чуть-чуть строгости. — Мы все едем на юг. Куда — не знаю, милый кадет. Вас ранило, когда бой уже почти кончился.
— Но… мы же…
— Тсс, тише, тише, ради Бога! — испугалась девушка. — Иван Христофорович услышат, заругаются. Да, мы победили. Вырвались из города. Собрали всех, кого могли. Вот… и наш поезд тоже.
— А… вы…
— Татьяна. Просто Татьяна.
— Спасибо вам, мадемуазель Татьяна…
— Ах, бросьте, Федор Алексеевич. Я… слышала, как вы с друзьями спасали… государя.
И глядела с этой странной, удивительной русской теплотой в глазах, что только у нас и встретишь в женском взоре.
— Да что вы, мадемуазель… мы ничего и не сделали…
— Вы с господином Аристовым ворвались в узилище, где заточили государя с… с цесаревичем. Освободили их, доставили через весь город, под пулями, под обстрелом…
— Ну… доставили, — признался Федор. — Но это всё Константин Сергеевич, полковник Аристов! Он всё спланировал. А когда от ДПЗ прорывались, так это Севка Воротников с пулемётом дорогу расчистил!..
— А вы, Федор? — большие тёмные глаза поблескивали. И соврать ему уже не удалось:
— Я за рулем сидел.
— Вот! Вот! Я же говорила! Вы государя спасли!
— Мы все спасли, мадемуазель…
— Всё равно! — настаивала она. — Вы настоящие герои! Знаете, как в Илиаде! Или в Энеиде! Когда Эней спас отца, — и процитировала:
 
 
«Милый отец, если так, — поскорей садись мне на плечи!
 
Сам я тебя понесу, и не будет мне труд этот тяжек.
 
Что б ни случилось в пути — одна нас встретит опасность
 
Или спасенье одно».
 
 
Федор совсем смутился, ощутил, как запылали щёки. А ещё вспомнил Лизу.
Которая осталась с матерью в Гатчино. Варвара Аполлоновна Корабельникова наотрез отказалась эвакуироваться, даже когда бои уже шли на окраинах городка. Тогда ещё оставалась надежда, что из столицы вот-вот подойдут «верные части», что неприятель будет отброшен; а потом, когда стало ясно, что немцы и предавшиеся им бывшие наши полки обходят Гатчино с севера…
Глаза Федора закрылись сами. Он ощутил, как заботливые руки сестры милосердия осторожно поправляют ему одеяло.
…Они шли строем по Бомбардирской, мимо дома № 11; шли брать станцию, ту самую, где погибнет Юрка Вяземский, и сам Юрка, как ни в чём не бывало, балагурил и шутил, заставляя всех идти в ногу.
А на крыльце дачи с мезонином стояла сама Варвара Аполлоновна. Рядом, на перилах — раскрытая коробка с патронами, и хозяйка деловито заряжала свою «американскую дробовую магазинку Браунинга».
— За нас, дорогой Федор, не беспокойтесь. Мы отсюда не уйдём. Никогда Корабельниковы ни от кого не бегали и впредь не побежим.
— Варвара Аполлоновна, немцы совсем рядом. И эти… смутьяны. Бунтовщики. Вы думаете, вам дробовик поможет?
 
— Кадет Солонов! — хлестнул голос Двух Мишеней.
— Бегите, Федя, бегите. Нельзя от своих отставать, — мать Лизаветы скрылась в дверях, зато вместо неё на улицу выскочила сама младшая m-mlle Корабельникова.
Волосы растрепаны, кулачки крепко сжаты. Белая блузка, длинная юбка, как положено, до самой земли.
— Феденька!
И они обнялись.
Прямо при всех, никого не стесняясь.
— Лиза, пожалуйста… уходите. Ну хоть ты!..
— Федя… — его щеки коснулось что-то влажное и горячее. — Ты же знаешь мою муттер — её ломовой лошадью не сдвинешь… Но ко мне вот Зина пришла, и знаешь, что у неё есть? Револьвер, настоящий!..
— Лиза… не поможет вам ни дробовик, ни револьвер, бегите, Лиза, бегите!
— Солонов! — донеслось вновь.
— Не беспокойся, ну, пожалуйста, — быстро-быстро зашептала Лиза, хватая его за плечи. — Только возвращайся, ладно? И Пете накажи. Что Зина, если с ним что случится, из-под земли его достанет…
И тогда он её поцеловал.
Ну, как «поцеловал» — неловко потянулся вдруг вперёд, она потянулась тоже; неловко и неумело ткнулись губами в губы, жарко вспыхнули оба, чуть не в ужасе отпрыгивая друг от друга.
Лиза так и замерла, вновь стиснувшиеся кулачки прижаты к груди, ветер треплет волосы, а Юрке Вяземскому наконец удается построить кадет, и они начинают отбивать ногу, сперва как бы в шутку, дурачась — а потом всё чётче и твёрже, и вот уже колонна кадет чеканит шаг, словно на высочайшем смотру; и люди выбегают из домов, кто-то плачет, кто-то крестит их, а Две Мишени кричит севшим надтреснутым голосом:
— Уходите из города! Скорее! Уходите все, куда угодно, только уходите!..
И в словах его отчание, потому что он уже знает — никто не послушается.
Лиза… Лизавета Корабельникова…
— Федор?
Нет, это не её голос. Но в нём тоже тревога и забота — настоящие, неподдельные. И что-то ещё, что он смутно чувствует, о чём догадывается, но боится признаться даже самому себе.
— Федор Алексеевич? — кажется, он её испугал, эту милую сестру…
— В-всё хорошо, — выдавил он.
— Вот не надо так больше делать, — наставительно, но с явным облегчением сказала она, в шутку грозя тонким и длинным пальцем, тем самым, что принято называть «аристократическим».
— Не буду, мадемуазель Татьяна… — повинился он.
— Всё, вам надо спать, милый кадет, — она поднялась. — Утром вас осмотрит Иван Христофорович, узнает, что вы ночью бодрствовали, мне попадёт, — лёгкая улыбка на бледных губах.
— Есть спать, — Федор попытался улыбнуться в ответ.
Она молча кивнула и отошла — к своей конторке.
Федор Солонов, однако, спать уже не мог. Потому что думал разом о всех, оставшихся позади — о родителях, сёстрах, Лизе, и всех остальных, с кем свела жизнь за эти годы в корпусе, кого он успел полюбить, и кто полюбил его.
Мама, сестры и няня должны были быть уже в безопасности, во всяком случае, там, у них, не стрелял. Папа… Федору только оставалось надеяться, что Туркестанский стрелковый полк сумел пробиться из окружения под Стрельной.
А вот Ирина Ивановна Шульц…
Ох, ох, Ирина Ивановна…
Но на этом месте силы покинули кадета Солонова уже окончательно.
Он спал.
Две Мишени проснулся за минуту до того, как началась стрельба. Что его разбудило — неведомо; только что спал мёртвым сном, чёрной тьмой без сновидений, а вот уже руки сам сбрасывают шинель, натягивая сапоги и спеша нашарить кобуру с оружием.
Бронепоезд сбрасывал ход; с передней площадки звучно и зло лаяло носовое орудие. Где-то невдалеке грянули разрывы; по броне стегнули пули.
— Где мы? С кем бой? — Две Мишени ухватил за рукав пробегавшего мимо штабс-капитана из артиллеристов.
— Торошино. У входных стрелок. Обстреляны со стороны станции, — офицер махнул рукой. — Ваш полковник Яковлев разворачивает цепи.