Подлые Богатенькие Парни (ЛП)
— Мне не о чем с тобой говорить, — отвечает Миранда, бросая взгляд в сторону Эндрю. Он притворяется, что не замечает, но, клянусь, здесь происходит что-то такое, чего я не понимаю. Это выбивает меня из колеи, но я боюсь спрашивать. Эти двое — единственные во всей школе, с кем я чувствую себя комфортно, и я отказываюсь всё портить. — Только не тогда, когда ты обращаешься с Марни так, словно её не существует.
— О, я знаю, что она существует, — говорит он, всё ещё глядя на свою сестру, и поднимает длинные пальцы, чтобы взъерошить свои белокурые волосы. — Поверь мне: мы все прекрасно понимаем, что она здесь. — Он обращает своё внимание на меня, и я вынуждена сделать шаг назад. Достаточно одного его пристального взгляда, как физического толчка в грудь. — Чего я не понимаю, так это почему она всё ещё здесь.
— Она стоит прямо перед тобой, — выдавливаю я, вспоминая лицо Крида на яхте, его скучающее, почти безэмоциональное выражение, когда Тристан сжёг книгу. — Ты можешь швырять в меня всем, чем захочешь. Я могу согнуться, но не сломаюсь.
В мгновение ока длинные пальцы Крида оказываются на моём подбородке, поднимая моё лицо, чтобы я посмотрела на него. Мою кожу, там, где к ней прикасаются кончики его пальцев, покалывает и обжигает. Проглотив комок в горле, я заставляю себя посмотреть ему прямо в лицо.
— Сделана из более прочного материала, хм? — спрашивает он, наклоняя мою голову из стороны в сторону, как будто изучает меня. Я отбрасываю его руку и делаю ещё один шаг назад. То, как его рот изгибается в сторону в высокомерной ухмылке, настораживает, он такой самоуверенный и дерзкий. Я бы с удовольствием посмотрела, как она сотрётся с его лица.
— Тебе следовало прочитать её эссе о стипендии, — вмешивается Миранда, поднимаясь на ноги. Я осознаю, что весь зал сосредоточен на нашем противостоянии. — Марни — классная, в отличие от тебя. Я знаю, что мама и папа уже забили на тебя, но я ожидала лучшего. — Она обходит стол и хватает меня за руку, увлекая прочь, в то время как её брат засовывает пальцы в карманы брюк, наблюдая за нами прищуренными глазами.
Но если бы я съёживалась каждый раз, когда кто-нибудь из Идолов смотрел на меня, как на букашку, которую раздавят своими дорогими мокасинами, я бы уже была зачислена в среднюю школу Лоуэр Бэнкс и давно покинула Подготовительную Академию Бёрберри.
Мой отец намеренно избегает моих звонков. Мне ни разу не удалось поговорить с ним с тех пор, как я приехала сюда. Вместо этого я получаю пропущенные звонки и невнятные голосовые сообщения. Почти уверена, что он снова напивается, но я ничего не могу поделать отсюда, в дне езды от дома и в ловушке собственного ада.
Предполагается, что родительская неделя начнётся со специального завтрака и речи декана и печально известной Кэтлин Кэбот. Мой отец — и, по итогу, я — уже пропустили их. Я последняя ученица, которая сидит во дворе перед домом и ждёт, когда придут её родители.
Ну, на самом деле, предпоследняя.
Зейд Кайзер прислоняется к каменной стене башни номер два, руки скрещены на груди, зелёные глаза устремлены на горизонт. Они лишены ожиданий, когда он смотрит на извилистую дорогу и постукивает испачканными чернилами пальцами по штанине своих брюк.
Когда он видит, что я смотрю на него, он хмурится и отворачивается.
— Мой отец сейчас в турне. Какое, чёрт возьми, оправдание у твоих родителей? Слишком занят работой на заводе?
— Нет ничего плохого в том, чтобы работать на заводе, — выдавливаю я, крепко сжав челюсти, — но нет, мой папа будет здесь. — Я не собираюсь объяснять Зейду, что я беспокоюсь, что он слишком пьян, что он где-то отключился, что он забыл. Это просто дало бы ему больше боеприпасов, чтобы швырнуть их в меня, и даже без такого количества, Идолы чертовски хорошо справляются с охотой на меня.
— Он будет здесь, — повторяю я, скрещивая руки на груди и поёживаясь от прохладного ветерка. Мне всегда не нравился октябрь и холодная прохлада осени. В то время как все остальные собирались со своими семьями на тыквенную грядку, покупали сладости, устраивали большие посиделки в честь Дня благодарения, только мы с папой изо всех сил пытались выжить.
Зейд игнорирует меня, напевая себе под нос какую-то песню, которую я смутно узнаю. Я больше увлекаюсь классической музыкой, поэтому не очень хорошо знакома с роком, но я почти уверен, что отец Зейда — Билли Кайзер, солист «Battered Wings», популярной рок-группы времён моих родителей. Бьюсь об заклад, это тяжело — иметь родителя, который всё время в разъездах.
Затем Зейд бормочет себе под нос что-то вроде бедная маленькая Работяжка, и всё моё сочувствие улетучивается.
Мы оба немного оживляемся при звуке автомобиля, едущего по извилистой дороге. Невозможно сказать, кто в нём, потому что стекла тонированные, а сбоку — логотип академии. Родителям не разрешается подъезжать к школе, и вместо этого они вынуждены парковаться на стоянке для посетителей в пяти милях от неё. Всех ё даже представителей рабочего класса — подвезут к главному входу на одном и том же автомобиле.
Когда дверь открывается, и я вижу, как из машины вылезает мой папа, мне приходится сдержать тихий вскрик радости, мои щёки загораются. Когда я встаю и разглаживаю юбку, я замечаю, что Зейд наблюдает за мной, и пытаюсь не чувствовать самодовольства. Мой папа здесь, так где же твой? Даже если парень придурок, эта мысль просто слишком подлая. Я не такой человек. Или… по крайней мере, я стараюсь не быть такой.
Я начинаю спускаться по лестнице, бодро подпрыгивая, улыбаясь от уха до уха, когда папа улыбается мне и раскрывает руки для объятий. Он явно трезв, его волосы выглядят свежевымытыми и уложенными, лицо чисто выбрито.
— Малышка! — зовёт он, заключая меня в свои сильные объятия и кружа вокруг себя. Мы не расставались так надолго с тех пор, как… целую вечность назад. Когда мама впервые ушла и попыталась забрать меня с собой. Качая головой, я решаю не думать об этом. Эти воспоминания лучше оставить забытыми. — Я так сильно скучал по тебе, милая.
Я открываю рот, чтобы сказать ему то же самое, когда из машины выходит вторая фигура, и моё сердце превращается в лёд.
— Зак, — выдыхаю я, расширяя глаза.
— Привет, Марни, — говорит он, его голос всё тот же мрачный бас, каким он был в восьмом классе. Зак повзрослел быстрее остальных мальчиков, подскочив до впечатляющих шести футов трёх дюймов (прим. — 190 см), с большими руками и мускулами из-за футбола и лёгкой атлетики. Но за лето он стал просто… гигантским. У меня пересыхает во рту, а ладони начинают потеть.
— Что… — я начинаю спрашивать своего бывшего парня, что он здесь делает, но папа отвечает за меня.
— Школа дала мне два билета на сегодня, а твоя мама… — ему не нужно заканчивать эту мысль; мы оба знаем, что думала мама, заботясь о своём новом муже и дочери и оставляя нас двоих гнить. — Ну, я позвонил и спросил, и они сказали, что ничего страшного, если я захочу привести друга семьи.
— Друг семьи, — шепчу я, заправляя выбившуюся прядь каштановых волос за ухо. Сейчас волосы практически у меня до задницы, и ими трудно управлять при сильном ветре. — Ну, можно назвать и так. — Я окидываю взглядом крупную, мускулистую фигуру Зака, удивляясь, когда его грудь и живот стали такими плоскими, а мышцы рук такими большими, что рукава его кожаной куртки кажутся натянутыми. Его тёмные волосы уложены гелем на макушке, и пока я смотрю на него, он протягивает руку и приглаживает их ладонью.
— Зак помогал мне по дому, — говорит папа, когда я оглядываюсь и обнаруживаю, что Зейд исчез. Хорошо. Последнее, что мне нужно, — это чтобы он подслушивал наш разговор. Одному богу известно, какую чушь выкинули бы Идолы, услышав его. — Он также помогал мне оставаться трезвым.
Прикусив нижнюю губу, я киваю, оглядывая папин наряд. Он не сам выбирал эти чёрные брюки и белую рубашку на пуговицах. Семья Зака владеет несколькими магазинами свадебной одежды, несколькими салонами для новобрачных, несколькими портными, пунктом проката смокингов. Раньше я думала, что семья Брукс богата. По сравнению со здешними студентами он такой же бедняк, как и я.