Подпольная империя (СИ)

Машина едет по немного странным, будто вышедшим из фильмов пятидесятых годов, улочкам Предзаводского, некогда посёлка, а в моё время уже микрорайона. Старые трёхэтажные здания, классическая архитектура, большой дом культуры. Всё построено немецкими военнопленными.
Квартира у нас была неплохая, но близость огромного химического комбината и удалённость от “цивилизованных” районов города обесценивали все плюсы. Ну, и криминальная атмосфера, странно большое количество бывших зеков, осевших здесь, и любящих бухнуть после смены работяг, превращали нашу часть города в закрытое гетто.
Я расплачиваюсь с таксистом и захожу во двор. Протоптанная через газон дорожка, перезревшие одуванчики, рассеивающие своих парашютистов, качели с почерневшей от времени деревянной доской, песочница с выбитым с одной стороны бортом… Я всё это узнаю, и сердце сжимает лёгкая грусть.
Разумом я понимаю, что странно тосковать по этой убогости, но сердце никак не соглашается, отзываясь на ожившие воспоминания.
— Здрасьте, баба Шура, — говорю я, проходя мимо первого подъезда.
Она, как всегда, сидит на лавочке и внимательно следит за происходящим. Сейчас она подозрительно смотрит на меня и провожает долгим недоверчивым взглядом. Поправляет белый хлопковый платок и подслеповато щурится.
Уже вечер, поэтому она поднимается на ноги и медленно идёт домой. Надо же, её имя само всплывает в памяти. Я дохожу до своего подъезда и останавливаюсь. Интересно, решусь ли я подняться и позвонить в свою квартиру, как сделал это в Риге? Нет, наверное, не сегодня…
Открывается дверь и оттуда выходит грузный и, как всегда, поддатый дядя Лёша, свирепый на вид, но добрый и мягкий внутри. Скоро он совсем сопьётся и почему-то умрёт. Не знаю почему, но помню его похороны и музыкантов из оркестра, такого же, что провожал в последний путь Айгуль.
Из-за дяди Лёши выскакивают три сорванца. Нет, одна девочка и два мальчишки. Ленка, Севка… Надо же, я помню их имена… и я… Да, это же я…
Не могу сказать, что земля уходит из-под ног, но, что ни говори, момент довольно волнительный.
— Егор, — окликаю я себя…
Маленький семилетний Егор останавливается и, чуть нахмурившись, смотрит на меня, а потом, ничего не ответив, припускает вдогонку за своими друзьями, а я вдруг вспоминаю этот вечер. Всё до мелочей. И даже узнаю запах. Вечерний воздух с разлитым в нём букетом химических соединений.
Бах! Бах, раздаётся вдруг с середины двора. Это Севка. У него в руке маленький револьвер. Я тут же вспоминаю гладкий блестящий металл и его прохладную тяжесть. Барабан у него не крутится, но зато вставляется рулончик с пистонами. Стреляет он удивительно громко, и я вспоминаю, как сильно хотел иметь такой же, но у нас они не продавались. Севке его привёз отец из Ленинграда.
— Дай мне! — кричу я и тяну руки к револьверу.
То есть, конечно, не я нынешний, а тот я, маленький Егор Добров. Севка даёт, он не жадный, и я с восторгом несколько раз подряд жму на спусковой крючок, а Ленка закрывает ладошками уши и визжит. Вот значит, откуда во мне вся эта воинственность и любовь к оружию…
И тут, как и в прошлый раз, из-за железного гаража появляется парень лет четырнадцати. Грязный, неумытый и бесхозный. Он подбегает к детям и выхватывает у маленького меня пистолетик.
— А ну, — кричит он, — дай посмотреть. Да не ссы, чё ты! Щас отдам! Не ной!
Сказав это, он поднимает руку над головой и нажимает на курок.
— Обманули дурака на четыре кулака, — хохочет хулиган.
— Отдай! — кричит Севка.
— А ты полай! — усмехается наш обидчик и отвешивает Севке пендаль, от которого тот валится с ног.
Ленка начинает лаять, но переростка это лишь сильнее веселит, и он продолжает гоготать. Егор Добров бросается на него и со всей силы толкает, но едва может сдвинуть обидчика с места. Зато злой подросток легко справляется с Егоркой и зажав его нос между согнутыми указательным и средним пальцами, хочет поставить “сливку”. Это больно и унизительно.
И в этот момент появляется какой-то парень, неизвестный защитник притесняемых, местный Робин Гуд. Он хватает хулигана за ухо и тихо говорит:
 
— Быстро отдал.
И я вдруг вспоминаю лицо этого парня. Точно! Оказывается, оно очень хорошо врезалось в мою детскую память. Это же лицо… Егора Брагина.
Я крепко держу пацана за ухо и повторяю:
— Быстро отдал детям игрушку.
Перепугавшись и, судя по всему, будучи смелым лишь с тем, кто младше и слабее, он опускает руку с пистолетиком и отдаёт его Севке.
— Я пошутил, отпусти, — тянет он плаксивым голосом, — отпусти-и-и-и…
Я отпускаю, и он с места задаёт знатного стрекача. Отбежав метров на десять, он останавливается и орёт, повернувшись ко мне:
— Козёл! Я тебя вы*бу! Ты понял?!
Я наклоняюсь и подбираю обломок кирпича. Замахнуться не успеваю, потому что этот фрукт демонстрирует хорошо отработанные инстинкты пса и моментально убегает. Он ещё раз останавливается и что-то злобно выкрикивает из-за гаражей, но уже нельзя разобрать, что именно.
— Спасибо, дяденька, — говорит Севка.
Он всегда был вежливым.
— Пожалуйста, отвечаю я и не спускаю глаз с маленького себя.
— Дяденька, а вы кто? — спрашивает Ленка.
Она улыбчивая, круглолицая и большеглазая, с длиннющими ресницами, делающими её похожими на куклу, умеющую говорить слово “мама”. В будущем станет телеведущей на местном канале. И вот, она спрашивает, кто я.
Я прекрасно помню, что ответил дяденька, с которого все мы не сводили глаз в тот вечер. Ведь во многом это определило мою дальнейшую судьбу. Его ответ отпечатался в моём мозгу и заставил выбрать тот путь, который я выбрал. Ну, может, и не заставил, но подтолкнул, это уж точно.
“Я мент в штатском”, — ответил тогда Егор Брагин, и Егор Добров тоже очень захотел стать таким же таинственным милиционером в штатском, чтобы, как Чёрный тюльпан или Зорро, появляться в нужный момент, защищать слабых и мстить подлым и сильным.
Но вот вопрос, хочу ли я такой судьбы для Егора Доброва? Нет. Разве не пожалел я миллион раз о том, что стал ментом? Пожалел. Так зачем портить себе жизнь? Значит нужно ответить что-то другое. Например, сказать, что я программист, разработчик видеоигр, экономист или юрист… Нет, юрист слишком рискованно, можно и из юристов в менты попасть… А может, сказать, чтобы в две тысячи восьмом обязательно купил побольше биткоинов?
Я набираю воздух и, пристально глядя в глаза маленькому Егору отвечаю то единственное, что, собственно, и должен ответить:
— Я… мент в штатском…
Ничего не происходит. Не раздаётся гром и огненный столп не обрушивается на меня. Дети убегают в сторону дома, а я, постояв немного, иду на остановку автобуса. Ну, какой из меня программист, в конце-то концов?
Придя домой, первым делом я звоню Наташке. Нехорошо с ней получилось — исчез с выпускного, ничего не сказал. Что она обо мне подумала? Ладно, неважно, уж как-нибудь выпрошу у неё прощение. Обрадую её, и ей не захочется на меня дуться. Свожу её в цирк…
Трубку поднимает дядя Гена.
— Слушаю вас.
— Дядь Ген, привет. Это Егор.
— А, здорово, Егор.
— Позови Наталью к телефону, пожалуйста.
— Наталью? — усмехается он. — Так нет её. Упустил ты голубку свою. В Новосиб она сегодня укатила.
— Чего так? — удивляюсь я.
— Как чего? В универ будет поступать. Там тётка у ней, сестра моя. Вот у тётки и поживёт, пока будет готовиться, а там общагу дадут. Так что проворонил ты своё счастье. Там женихов знаешь сколько… Но ты не грусти, Егорка. Она тебе письмецо оставила. Заходи, я тебе передам.
— Письмецо? — повторяю за ним я. — Ладно, сейчас забегу. Пойду с Раджем гулять и забегу.
— Ну, забеги, Ромео, — хмыкает он и бросает трубку.
Какого хрена! Она ведь даже не предупредила. Странно… очень странно и на неё непохоже. Я выскакиваю во двор и, не дав собаке даже опомниться, сразу бегу к Рыбкиным. Гена открывает дверь и выглядит трезвым, что тоже странно.