Мужчина из моего прошлого

Но теперь я задумалась: а точно с Владом должны говорить я и Дима? Разве не Игорь должен сказать ребенку, что он не его родной папа? Будет ли правильным, если сын услышит от Димы что-то типа: «Твой настоящий папа не Игорь, а я»?
Хотя в нашей ситуации нет правильного рецепта, нет правильных слов.
Беру белую футболку Влада, на которую он пролил вишневый сок, и иду застирывать в ванную на первом этаже. Дима появляется минут через десять. Когда хлопает дверь в дом, я аж подпрыгиваю. Отчего-то становится страшно. По позвоночнику проступает испарина, сердце начинает качать кровь быстрее. Я не закрывала дверь в ванную, поэтому, остановившись в гостиной, Дима смотрит ровно на меня.
Улыбается. По-доброму так, и я под его лучезарной улыбкой медленно расслабляюсь. Все хорошо.
Все обязательно будет хорошо.
Дима отрывается от точки и идет прямо на меня. Буквально через две секунды оказывается в ванной и поворачивает замок в двери. Инстинктивно закрываю кран с бегущей водой и отступаю на пару шагов, но упираюсь в стиральную машину.
Дима подходит вплотную и обнимает меня, прижимает к себе, целует волосы.
— Где Влад? — тихо спрашивает.
— Спит.
— Прости… — сжимает меня еще сильнее.
— Все хорошо, — облегченно выдохнув, обвиваю Диму вокруг торса. — Мы с тобой слишком увлеклись друг другом и в какой-то момент упустили, что ребенок все видит и понимает.
— Надо как-то сказать Владу…
— Надо…
— Как мы это сделаем? Я всю ночь думал, подбирал слова, но все не то. Влад с одной стороны, умный, смышленый, а с другой, он ведь совсем ребенок. Как подобрать для него правильные слова? Ему всего шесть лет… Столько было мне, когда убили моего отца.
Тяжело сглатываю. В голову так некстати лезет мысль о том, что мой папа оправдал тех убийц.
— Я подумала, — осторожно начинаю и отрываю голову от груди Димы. — Может, это не мы с тобой должны сказать Владу правду?
— А кто? — удивляется.
— Я и мой муж. Мне кажется, сначала Игорь должен сказать, что он Владу не родной. А потом уже ты поговоришь с нашим сыном, когда он немного привыкнет к этой мысли.
Дима сощуривает темно-карие глаза и молчит.
— Мне кажется, так будет правильнее, — добавляю. — А вообще, я не знаю, как на самом деле правильно. И так, и так ситуация чудовищная.
Дима успокаивающе проводит ладонью по моей щеке.
— Думаю, ты права. Наверное, человек, которого наш ребенок считает отцом, должен сказать ему, что это не так. Хотя я сам бы хотел обо всем рассказать своему ребенку. Но надо делать не как хотим мы, а как лучше для нашего сына.
Киваю, искренне радуясь, что Дима со мной согласился.
— Я попрошу Игоря.
Дима снова привлекает мою голову себе на грудь. Запускает пальцы в волосы и просеивает их.
— Дим, а… — замолкаю, набираясь смелости.
Надо же еще внести ясность в наши с Соболевым отношения. По крайней мере мне бы этого хотелось.
— Что?
— Я еще хотела спросить по поводу нас с тобой…
— А что насчёт нас с тобой?
Резко поднимаю лицо. Его глаза лукаво смеются. Конечно, Соболев понимает, к чему я клоню. Стукаю его кулачком в здоровое правое плечо. Смеется.
— Ну, ты сказала, что наш секс ничего не значит, если мне не изменяет память.
Снова стукаю его, а Дима снова смеется.
— Белоснежка, неужели твоё мнение изменилось? — игриво выгибает бровь. — То есть, наш секс уже что-то значит? Я правильно понимаю?
Ему смешно! А мне вот нет.
— Ну, я подумала, что нашему сексу можно придать немножко значения, — язвлю, а у самой коленки подрагивают.
— Хм, — наигранно задумывается. — Немножко значения… Ну… — тянет. — Ладно, — произносит так, будто делает мне одолжение. — Так уж и быть, давай придадим нашему сексу немножко значения, — серьезно кивает.
Опять стукаю его.
— Хватит издеваться надо мной, Соболев. Тебе смешно, а мне нет! Да, я сказала, что наш секс ничего не значит, но и ты говорил, что я тебе не нужна! А если я тебе не нужна, то зачем ты со мной спишь? Зачем это все? Я ведь тебе не нужна!
Меня прорвало. Вываливаю на Соболева все претензии, пока он не затыкает мне рот поцелуем. Властно вжимается в мои губы, сминает их, подчиняет себе. А у меня сердце замирает, когда вкус Димы попадает на рецепторы. Одновременно хочется стонать от удовольствия и плакать от обиды.
Дима троллит меня, ему смешно! А мне нет!
— Дурочка, — отрывается от губ и шепчет. — Неужели ты еще не поняла, как много значишь для меня? Всегда значила.
Дыхание перехватывает. Гляжу на Диму во все глаза и не верю услышанному. Он снова шутит? Или теперь серьезно?
— Любимая, — целует меня в висок. — Любимая. Самая любимая.
Замерла и не шевелюсь. Дима продолжает покрывать мое лицо невесомыми поцелуями. До бабочек и мурашек.
То, что я сейчас испытываю, — это те самые пресловутые мурашки по коже и бабочки в животе.
— Я тебя больше не отпущу, — продолжает шептать. — Слышишь? Никогда больше не отпущу.
Хватаюсь за Диму сильнее, иначе рухну из-за вмиг ослабевших ног. Он уже целует мою шею. Не страстно, как по ночам, а нежно, осторожно, бережно. Доходит до сгиба с плечом, останавливается и глубоко втягивает воздух.
— Мне снился твой запах в армии. Просыпался и сдохнуть хотелось от осознания, что ты выбрала не меня.
— Это была самая большая ошибка в моей жизни, — хрипло произношу.
— Больше не будет ошибок. Больше мы не расстанемся.
Дима соприкасается с моим лбом.
— Я так старался тебя разлюбить. Для этого и подписал контракт на Сирию. Думал, там получится. Война, пули… Некогда думать о любви.
— Получилось? — спрашиваю, испытывая ледяной ужас от грядущего ответа.
Отрицательно качает головой.
— Получилось только обмануть самого себя. Но разлюбить? Нет. И никогда не получится.
Слегка отстраняю свинцовую шею назад, чтобы заглянуть Диме в глаза. Это все как будто не со мной происходит, как будто не мне это Дима говорит. Может, мне снится?
— Соня, я люблю тебя с тех пор, как увидел в самый первый раз. Мне было шестнадцать лет, я пришел на олимпиаду по информатике и ждал в холле первого этажа, когда она начнётся. А потом увидел тебя — девочку, похожую на Белоснежку.
Завороженно слушаю, приоткрыв рот. Я знаю эту историю, она всегда казалась мне невероятной.
— А потом я узнал, что ты дочь судьи по делу моего брата, — продолжает. — Тебе стала грозить опасность от некоторых фигурантов, и я перевёлся в твою школу, чтобы ты была под моим присмотром. Я должен был ненавидеть тебя, зная, кто твой отец, но я не мог. Я любил тебя.