Ноль эмоций

Я снова завертелась на месте, когда поняла, что никакие разумные доводы не помогут мне убедить себя вычеркнуть время, проведенное с этим невозможным, неправильным, ненормальным, но от этого не менее желанным мужчиной, из моей нынешней жизни.
И прав мерзавец Герасимов, ох, прав, считая, что поступки говорят о человеке больше, чем даже мысли, которые тот сам себе думает.
Я заснула в надежде, что мне приснится Костя Щелкунов, единственный человек, ради которого я готова рискнуть всем, что у меня есть.
 
Хмурое утро застало меня скрючившуюся в теплом спальнике в обнимку с пистолетом, хорошо хоть поставленном на предохранитель. Накрапывал мелкий дождик, и легкий шелест капель по тенту палатки успокаивал, убаюкивал, уговаривал свернуться калачиком и не вылезать из теплого гнездышка, в которое, благодаря моему беспокойному ерзанью, превратился спальник.
Однако тело ныло еще хуже, чем даже вчера, отказываясь и дальше лежать больными местами на жестком коврике, а гидравлика организма требовала срочного освобождения от лишней жидкости. Поэтому я, вздохнув, осторожно выбралась из палатки, словно лисица из норы, постоянно прислушиваясь и принюхиваясь.
Снаружи, как ни странно, все было тихо и спокойно. Мелкий дождик в осеннем лесу вызвал обильное падение желтых листочков, и это мельтешение ярких желтых пятен, заполнившее все пространство вокруг меня вперемешку с каплями воды, вызывало чувство нереальности и в то же время чрезмерной реальности происходящего. Резкий запах земли, травы и мокрых листьев пьянил и чуть кружил голову.
Разводить костер, чтобы соорудить себе горячий завтрак, не хотелось, и я достала пачку сухой лапши быстрого приготовления, заела ее остатками шоколадки и запила водой.
Потом я, попискивая от боли во всех побитых местах, которыми мне приходилось двигать, собрала свои вещички, покидала их в рюкзак и двинулась в путь, все время оглядываясь и прислушиваясь в опасениях если не погони, то слежки.
По дороге, которая вела к сожженной деревне, я двигалась с осторожностью, по обочине, едва приминая мокрую траву, но зато не оставляя следов на влажном песке. И чем ближе я подходила к деревне, тем сильнее инстинкт подсказывал мне прятаться за ближайший куст и не высовываться до тех пор, пока глаза и уши не убедят меня, что вокруг кроме меня, нет ни единой человеческой души, что ничьи взгляды, кроме беличьих и птичьих, не следят за мной из укромных местечек.
Я и правда начала передвигаться короткими перебежками, чутко ловя теперь каждый звук и каждое движение. Очень хотелось обойти стороной сожженную деревню, но, с другой стороны, нужно было убедиться, что там меня никто не ждет. К тому же только оттуда я могла без помощи Кости найти путь до землянки.
До самой деревни я подползла буквально на брюхе, придавленная рюкзаком, словно черепаха или улитка, таскающие на спине собственный дом. И подобно змее или ящерице, я передвигалась от куста к кусту, замирая при каждом шорохе и почти сливаясь с окружающей меня пестрой обстановкой благодаря камуфляжной ткани своего костюма, который оправдал мои ожидания и не дал мне вымокнуть до нитки в этом насквозь пропитанном влагой лесу. Дождевые капли щекотно стекали по макушке за шиворот и на лицо, повисали на кончике носа, когда я поднимала из травы голову и вглядывалась в мрачные черно-серые пепелища домов, от которых остались только бугристые, влажно поблескивающие обугленные балки, уже начавшие зарастать кустами и травой.
Я двинулась в обход деревни, чтобы найти то место, откуда наблюдала за стрельбой, стараясь не шуршать своим костюмом, единственный минус которого был в том, что он при каждом движении производил ужасающий шум в этой ничем, кроме дождя, не потревоженной лесной тишине.
Поэтому двигалась я чрезвычайно медленно. Если сейчас за мной кто-то и следил, то, наверное, они или давились от смеха, глядя на мои потуги остаться незамеченной, или жрали от нетерпения землю, злясь на меня за то, что я не спешу их привести к заветной цели.
Однако я не позволяла подобным мыслям сбить себя с толку и продолжала в том же духе, пока не убедилась, что приползла на путь истинный, и что никто на меня пока что не напал и даже не выдал своего присутствия. Поэтому проделав на брюхе еще часть пути, уже не настолько уверенная, что правильно помню дорогу, я наконец решила подняться на ноги и передвигаться обычным способом.
На всякий случай пошла я не прямиком к землянке, а сначала решила выйти к озеру, где мы с Костей ставили сеть. Торопиться мне было некуда, до истечения срока, назначенного Герасимовым, у меня было еще несколько дней, которые я могла прожить тут, в лесу, наедине с природой, в свое удовольствие, и я решила как можно дольше попетлять и посбивать с толку тех, кто, я была уверена, рано или поздно себя выдаст.
До озера я добралась без приключений и, насколько могла убедиться, без сопровождающих. Проблема была в том, что озеро было сильно заболочено, и добираться до воды пришлось бы по колено в жидкой топкой грязище. Я сняла ботинки, задрала как можно выше штанины и сходила на разведку к воде. Добравшись до места, которое с некоторой натяжкой можно было считать чистой водой, я пожалела, что, как Костя, не разделась догола. Однако мне удалось высмотреть на дальней стороне более-менее подходящий кусок бережка, где не было болота. Там, правда, росли густые кусты, но по крайней мере мне показалось, что там, за кустами, можно даже поставить палатку и переночевать. А густая растительность как нельзя лучше прикроет от посторонних глаз и костерок, и палатку, и меня, когда я решу подойти к воде.
На то, чтобы обойти озеро кругом по бесконечным топям, у меня ушел весь остаток дня. Я снова пообедала всухомятку, не разводя костра, и пока жевала свой скудный обед, не без удовольствия вспоминала наши с Костей голодные скитания, когда поесть удавалось в лучшем случае раз в сутки. Могла ли я тогда предположить, что буду вот так, чуть ли не с улыбкой, вспоминать наши тогдашние злоключения, которые тогда воспринимались мной как-то отстраненно, как будто я наблюдала за ними со стороны, и не я испытывала трудности, лишения, голод, холод. Потом до меня дошло, что мне тогда было просто-напросто все равно, куда идти и что чувствовать. Я даже жевать перестала, когда поняла, что то, что я чувствую и переживаю сейчас — это не что иное, как эмоции. Обычные человеческие эмоции, вызванные воспоминаниями о событиях, о людях, которые были рядом со мной. Я с удивлением рассматривала кусок шоколадки, который дал мне понять, что испытывать радость от того, что он у тебя сейчас есть, и что им можно утолить голод, — приятно!
В животе опять сжался какой-то тугой и щекотный комок, и меня снова слегка затрясло, как когда-то в съемной квартире, когда Костя оставил меня на весь вечер одну.
Я запихнула остатки шоколада в рот, заставила себя подняться с холодной мокрой земли, успокоиться и продолжить шагать по этой нескончаемой вязкой жиже к дальнему кусочку берега.
Я чуть не пропустила в сгущающихся сумерках то место, которое высмотрела себе для ночлега. По пути к нему я таки успела вымокнуть до колен. А потому что нечего было выпендриваться и покупать себе эти пижонские ботиночки. Шла бы себе в резиновых сапогах, как тот «колхозник», что мелькал на платформе, и забот не знала. И ноги были бы сухие.