День, когда пропали ангелы

И тут я понял, что оставил ее в подсобке мистера Пелле.
– Где я был? А где была ты?! – возмутился я.
Мама догадалась, что я расстроен, и только потому выходка сошла мне с рук.
– Извини, Сэм, – хмуро сказала она, наклонив голову. – Да, я никогда не опаздываю, но позвонила мама Абры. Она застала меня почти у двери и попросила забрать твою подругу из школы. К тому времени, как я добралась до бейсбольного поля, ты уже ушел. А какая была буря!
Абра уселась на заднее сиденье, положив рядом сумку, и продолжала посматривать на меня с подозрением, но я старался не обращать на нее внимания.
Да уж, буря так буря, подумал я, вспомнив темное облако каракулей вокруг тех слов.
Ищи Древо Жизни.
Мы отправились на север по Кинкейд-роуд. Именно там – в парке на окраине города – разбивали свои шатры балаганщики. Повсюду сновали рабочие, сооружали аттракционы, ставили палатки с едой, подтаскивали прицепы и парковали грузовики. Я высматривал трех старух, но никого похожего не заметил.
– Гляди, колесо обозрения! – воскликнула Абра. – Скорей бы…
В ее голосе звучали какие-то странные нотки, и я точно знал, что чувствует Абра. Аттракционы, еда, огни – ярмарка была для нас символом лета, свободы и юности. На дальнем конце парка кабинку за кабинкой возводили колесо обозрения. Трое или четверо мускулистых рабочих доставали из автоприцепа огромные изогнутые части.
Наконец мы выехали из города. Мы с Аброй все таращились в заднее стекло маминой машины, пока ярмарка не скрылась из вида. Это были самые лучшие дни лета, и мне уже не терпелось – сегодня пятница, завтра суббота, а потом наконец наступит воскресенье, когда ярмарка начнет работу.
– А мы пойдем на открытие в воскресенье? – спросил я у мамы.
– Конечно, пойдем, – отозвалась она.
Всегда кажется, что у нас есть еще один день. Что завтра просто наступит. Одно из величайших заблуждений, с которым мы сталкиваемся, – что наше время никогда не кончится и мы будем жить вечно.
«Конечно, пойдем», – сказала мама, но в тот год на ярмарку она не попала.
Вдоль шоссе номер 126 и Кинкейд-роуд были разбросаны рестораны, заправочные станции и жилые дома, чье население в те годы составляло одну тысячу девятьсот тридцать человек. По крайней мере, так утверждал небольшой дорожный знак на въезде. Впрочем, стоял этот знак там много лет. Шоссе 126 пролегало с востока на запад. Кинкейд-роуд была нашей дорогой. Она вела на север, в поля и долину, где сближались восточные и западные горные хребты.
Абру мы уже высадили у ее фермы. До дома нам оставался последний отрезок пути. К северу от нас лежало лишь одно хозяйство, и Кинкейд-роуд заканчивалась сразу за его переулком. Дальше начинался лес, а за ним две горы, что стояли по обе стороны нашей долины и в конце нее сходились в одну точку. В месте соединения брала начало река, которая текла на юг через долину до самого Дина.
В детстве эта долина заменяла мне весь мир, а горы, которые ее окружали, были его границами. За ними ничего не существовало. Мне нравилось жить там, на краю света. Я жалел детей, у которых не было возможности подойти к тому месту, где все заканчивается.
В открытое окно машины ворвался свежий приятный ветерок. Мы миля за милей удалялись от города, и наконец дома` уступили место кукурузным полям. Стебли кукурузы выросли уже до двух футов высотой, и зеленые кисточки на верхушках покачивались в разные стороны.
Почти везде поля простирались от Кинкейд-роуд до самых лесов у подножия гор. Голубело небо, повсюду пахло свежескошенной травой. Фермеры долины пытались выжать из земли как можно больше, и, повзрослев, я почувствовал себя частью общины, частью людей, что борются здесь за жизнь.
Мы подъехали к знаку остановки. Смысла в нем не было: дороги, что прежде пересекала Кинкейд-роуд, больше не существовало, но мама упрямо сбавляла возле него ход. Я все гадал, снимут ли когда-нибудь эту табличку…
Взглянув на траву у обочины, я увидел кота.
– Стой! Помедленнее!
Он был чисто-белый, маленький, почти котенок, и высоко задирал извивающийся змеей хвост, словно очень собой гордился.
– Что, из-за кота? – спросила мама, но все же притормозила. Такой уж она была мамой.
– Да, из-за кота.
Я открыл дверь. Котенок остановился и посмотрел на меня.
Сейчас, годы спустя, я все еще не могу понять, почему этот кот просто не убежал и не скрылся в кукурузе. Тогда все осталось бы по-прежнему. Почему он пошел ко мне так охотно?
– Ты глянь, – сказал я маме, – я ему нравлюсь.
– Откуда ты знаешь, что это мальчик? – поинтересовалась она.
– Давай возьмем его себе? – попросил я, протягивая к коту руки.
Тот помедлил, отпрыгнул в сторону, а потом снова подошел ближе.
– Уж не знаю, понравится ли это отцу! – хмыкнула мама, но я уже затащил кота в машину и закрыл дверь. Я принял умоляющий вид, и мама засмеялась. Я всегда любил ее смех. Она вздохнула и покачала головой, но улыбаться не перестала. – Из-за тебя я влипну в неприятности! Как ты его назовешь?
– Наверное, Икар.
– Икар? Что это за имя?
Я пожал плечами.
– Помнишь, вчера после ужина папа рассказывал историю? Про отца, который смастерил для себя и своего сына крылья, чтобы убежать с острова?
– Должно быть, я как раз мыла посуду. – Мама многозначительно покосилась на меня. – Сама.
Я в ответ только глаза закатил.
– Хорошая была история! Ты все пропустила…
– И о чем же она?
– Отец сказал сыну не летать слишком низко над морем, чтобы брызги не намочили крылья. Но и высоко подниматься было нельзя, иначе растаял бы воск, который скреплял перья.
– А дальше?
– Сын поднялся прямо к солнцу, крылья растаяли, и он упал в море.
– Какая грустная легенда.
Я снова пожал плечами.
– Мне понравилось имя – Икар.
– Коту придется покупать еду, – предупредила мама. – Где ты раздобудешь деньги?
– Я же сказочно богат! – заявил я, и мы расхохотались.
Разумеется, сказочного богатства у меня не водилось, но за пять долларов в неделю я помогал мистеру Джинну, который владел фермой, что лежала к северу от нас. Впрочем, я никогда в жизни его не видел. Ни разу. Одинокий затворник не покидал свою обитель. Земля мистера Джинна поросла сорняками, амбары развалились, но за небольшим двориком перед домом он все же ухаживал. А иногда звонил моей маме и весьма немногословно интересовался, не подстригу ли я ему газон. После того как работа была выполнена, старый сыч оставлял пять долларов в пустой купальне для птиц возле дома. Когда я забирал оттуда деньги, мне казалось, что он каждый раз наблюдает из неосвещенного окна.