Исповедь
Комната отражала жалкие попытки очередных временных обитателей придать своему жилью праздничный вид. Стены были свежепобелены, на них аккуратно, канцелярскими кнопочками пришпилены вырезанные из Огонька репродукции, фотографии в простеньких рамочках и без рамочек. Армейские, такие же как у меня в комнате, кровати застелены домашними одеялами с покрывалами, а не казенными, вот пожалуй и все отличие от моей холостяцкой обители. Над каждой, трикотажный коврик. У кого с лебедями, у кого с кошкой, с лубочным Русланом. Один на всех фанерчатый, лакированный шкаф в углу. Казарменные тумбочки покрытые вырезанными из бумаги узорчатыми салфетками. Окна плотно занавешены синими солдатскими суконными одеялами с тремя поперечными полосками.
Вспомнил комнату Вероники в казахстанской глубинке. Да, что и говорить, две большие разницы. Но сравнивать трудно — она постарше, образованнее, да и любящий безоглядно отец помогал. Здесь и родители за тридевять земель, да и уровень другой. Одно объединяет — их распределили, они — безропотно поехали.
— В темпе, девушки, в темпе, — Кричал начфин, — Кавалеры есть хотят.
Бедные девчата только и успевали носиться на кухню и обратно к столу, поднося жаркое, холодец. Кадровая молодежь, предчувствуя, что сегодня по расположениям частей ожидается брожение несметной своры проверяющих всех рангов, налегала в основном на закуски, подливая коньяк и пиво дамам. Дамы в застольной метушне успевали выпить с кавалерами, уступая их мощному натиску, а вот закусывали на ходу, отщипнув то кусочек одного, то другого блюда. Они раскраснелись, глаза блестели, над губами проступили мелкие росиночки пота.
— Танцевать, танцевать, танцевать! Хорош жрать, однако. — Не выдержала лейтенантская братия. Выкарабкалась из-за стола и, подхватив девчат, гурьбой вломилась в соседнюю комнату.
— Пускай пообжимаются. Не будем мешать молодежи. Времени у них в обрез. — Начфин растегнул ворот, распустил пояс. — Хорошо! Пусть молодежь разогревает боевых подруг и сваливает. Нам торопиться некуда. Я правильно понимаю обстановку?
— Куда мне торопиться? Вертушку поздравлять с Новым годом?
— Ну, тогда выпьем по маленькой, спокойно, без гонки.
— Выпьем.
Под Пугачевского Арлекина несущегося из соседней комнаты мы неторопясь налили по рюмочке коньячку и выпили.
— Ни какой спешки, ни какой конкуренции. Хорошо! — Начфин окинул оценивающим взглядом стол, протянул руку и выбрал кусок лосося получше.
— Вот народ у нас! Дикий! Абсолютно не понимает истинной ценности вещей, или тех же продуктов. Дают на паек лосося малосольного. Ценнейшая рыба. Деликатессная. Дорогая. — Он говорил весомо, значимо, старательно отделяя розовое нежное мясо от костей, внимательно осматривая каждый кусочек перед тем как отправить в рот, обрамленный скобкой шелковистых черных усиков. — Что же требуют наши тетки у начпродов? Лосося? Нет! Чавычу? Опять — мимо? Гарбушу? Опять, нет! Не поверишь — камбалу в томате. Чуть не со слезами, чуть на колени не становятся. Надоела, мол, малосольная лососина до ужаса. Вот дуры, — Он покончил с рыбой и аккуратно промакнул рот платком.
— Послушай, что делаю я. Получаю паёк, но рыбу не ем, даю ей довялиться немного. Собираю десяток рыб, упаковываю в полиэтилен. Оформляю бандероль и шлю на запад, мамаше. Маманя у меня, чистое золото. Торговый работник. Маман горбушу загоняет с таким свистом и по такой цене, что ого-го. Навар — пополам. Минус, естественно, почтовые расходы. Бабки кладет на срочный вклад в сберкассу. Класс.
— Что они находят в камбале? — Он подцепил вилкой содержимое консервной банки и отправил в рот. Пожевал красную от томата плоть. Почмокал губами. — Дешевка.
Оглушительно орала музыка. Пугачеву сменил какой-то югослав. Того — Фрэнк Синатра, Синатру — контрабандные Битлы. Раздавался смех и писк медсестричек.
Мы закурили, открыв форточку и впустив в комнату струю морозного ночного воздуха.
— Где же вы, господа офицеры пропали? Почему оставили дам и не приглашаете на танцы? — В комнату заглянуло кареглазое румяное личико высокой девицы, бывшей, судя по всему заводилой женской компании.
— Куда нам старикам угнаться за молодыми! Их там и так избыток. В комнате протолкнуться негде. Уж подождем пока станет посвободнее. Не боись, прийдет и наше время. Победа, как говаривал тов. Сталин, будет за нами. Будет и на нашей улице праздник.
— Ну, старики нашлись! Вы всегда такие серьезные?
— Нет, только когда голодные! А голодные мы — всегда!
Он плотоядно посмотрел на девушку, цокнул хищно зубами. — Вот возьму и съем!
— Все то вы хвастаетесь, товарищ начфин! Не сьедите, костлявая.
Начфин вскочил со стула, втащил девицу в комнату и начал дурачась проверять на предмет жирка на ребрах, филейных частях. Она запищала, со смехом крутанулась в его руках, вырвалась, показала уже в дверях розовый острый язычок меж белых блестящих зубов и исчезла.
Постепенно лейтенанты потянулись на выход, кряхтели, вздыхали, надевали шинели, натягивали поглубже шапки и исчезали за дверью. Стало потише. В соседней комнате выключили на полуслове магнитофон. Все оставшиеся вновь собрались у стола. Из мужчин, кроме нас двоих, присутствовали начпрод и начхим автобата. Им тоже не нужно было никого проверять. Начпродовские кладовщики были сплошь вольнонаемными, дородными женами прапорщиков и сверхсрочников, а штатных химиков в автобате отродясь не видали. Капитаны считались людьми самостоятельными, знали четко свои права, с командирами ладили. Вот на них лишнего и не навешивали.
За столом стало заметно просторнее.
— Они вернутся? — С затаенной надеждой спросила крымчаночка.
— Когда они вернутся, Новый Год Старым станет. Такова судьба зеленых ванек-взводных. Им пахать и пахать. Сначала прийдет проверять замполит. Потом привезут командира. Потом — начальника штаба. Следом припрется кто нибудь из политодела. Особист прошвырнется под утро. Каждый начнет оправдывать собственное существование, то бишь находить упущения по службе и ставить без разбору фитиля, — Хохотнул начхим. — Надо знать, девчата, какое училище выбирать. Самые умные, учтите, остались у стола, в тепле, холе, при корме и прекрасном поле.
— Тоже мне, умные. — Взвилась крымчанка. — Лейтенанты зато выйдут в командиры, а вы вечные замы, тыловые крысы. Летчиков это не касается. Или вы тоже по их части?
— Не по этой, — Захохотал начфин, — По железкам, движкам, вертолетам.
— А, технарь, — Разочарованно протянула девушка. — Тоже на командира не потянете.
— Летающий, борттехник командирского вертолета. — Защитил меня капитан. — Скоро, если не сопьется, капитана получит.
— Да ладно, тебе. Капитана… сопьется.
— После целины, совсем своим человеком стал. То все книжечки, альбомчики. Не офицер, а тургеневская барышня. Служба, да дом. Теперь, свой человек, не брезгует нашей необразованной компанией. — Он привстал и шутовски раскланялся передо мной. — Первый раз в компании Новый Год встречаешь?