Исповедь

Комок в горле и светлые слезы пришли в жизнь еще один, последний раз, в день прининесения присяги. Читал ее слова, прижимая к груди автомат. Билось по ветру над головой знамя училища, впервые шел в парадном рассчете торжественного марша. Другим может было и пофигу, а меня достало, проняло это событие как положено, до самых печенок. Подняло на волну счастья. Ведь встал в один строй с отцом, с его друзьями. Так эта волна и донесла меня до сопок Забайкалья.
Отличительной особенностью офицеров-забайкальцев, особо выделявшей их на пляжах, являлся специфический забайкальский загар. По количеству солнечных дней в году, ЗабВО наверное могло поспорить с Сочи. Другое дело, что солнышко на Манжурке грело далеко не так как у Черного моря. У офицеров, проводивших большую часть суток на полигоне, аэродроме, на танкодроме или на директриссе, загорали, естественно, части тела не закрытые полевой формой — кисти рук, лицо и шея. Загорали до черноты и загар этот не сходил круглый год. Про других не скажу, но у отрядных политработников загар если и был, то нормальный, курортный, ровненький.
В Забайкалье мне вообще крупно повезло с замполитами — незабываемые типажи, предтечи нынешних сладкоречивых воришек, ну разве, что попроще, погрубее сработанные. Так на то и армейцы, политесу не обученыс… Эти персонажи было страшно интересно наблюдать в повседневной жизни, особенно после очередного прочтения нетленных трудов Гашека, Ильфа и Петрова, великой Уловки 22, проглоченных на одном дыхании в долгие зимние вечера.
Ярче всех светится незабвенный образ майора Петронюка. Это была личность еще та! По инерции я испытывал еще уважение, если не к Петронюку лично, то к его титулу, званию. Молодой был, глупый, Гренаду пел, стишки пописывал про комиссаров в пыльных шлемах, про романтику… Еле здержиал слезы читая про Брестскую крепость, комиссара Фомина…, про живых и мертвых.
Вся романтика для товарища замполита заключалась в специально сконструированных и изготовленных карманах шинели. Если в природе существовал рог изобилия наоборот, не выдающий беспредельно, а беспредельно поглощающий, то это были карманы шинели Петронюка. Едва майор появлялся в пределах прямой видимости, солдаты и офицеры начинали лихорадочно осматриваться на предмет всегооткрыто лежащего, не привязанного, или плохо привязанного, неприкрученного, непринайтованного. Все таковое немедленно скидывалось в ящики или судорожно зажималось в руках. Если не успевал — не робщи! Несчастный обладатель чего-то, причем совершенно безразлично чего, — болтика, гаечного ключа, проволочки, гаечки, лампочки, тумблера, свечи — все что могло поместиться в неистощимом кармане исчезало, прямо таки таяло, дематериализовывалось на глазах бывших владельцев… и исчезало. Ни одна живая душа не могла ткнуть пальцем и сказать — Отдай! Хотя бы потому, что ни один человек не видел самого действа, а только его сногсшибательный результат!
О замполите ходили легенды, регулярно каждые два — три месяца посылал он в родное село на Полтавщине ящик с находками, а благодарные родственники, обменивали эти находки с изрядной выгодой у местных механизаторов на разного рода услуги, как-то — вспахать, посеять, сжать и тому подобное. Поговаривали, буд-то обе участвующие в сделке стороны ведут строгий учет и расчет всему доставленному и употребленному, с окончательным подведением баланса во время пребывания товарища замполита в заслуженном отпуску.
Баланс, как водится подводился в местной мутной валюте, отчего обе договаривающиеся стороны не просыхали все тридцать календарных дней и обеспечивали прекрасные воспоминания на следующиее одиннадцать месяцев.
Замполит оказался всеяден, на моих глазах, раз подобрал с земли выброшенную кем-то плетеночку из под красного болгарского вина, продававшегося в красивых пузатых бутылках, сунул в знаменитый карман, а затем полчаса, нудно, повествовал окружающим о полезности находки. О том как удобно хранить в ней лук, какой у нас нехозяйственный народ, разбазаривающий все — от плетеночки, до патронов и пулеметных стволиков. И какие хорошие хозяева он и его верная боевая подруга. Кто знает, может по простоте душевной он и стволики с патронами умудрялся пересылать?
Во времена Петронюка наши плацы, хоздворы, ремонтные зоны, ангары, рулежные и взлетные полосы были идеально очищены от всего мало-мальски имеющего ценность в самогонно-полтавском эквиваленте. Все борттехники, технари наземных расчетов, все водители и механики оказались заморочены так, что их рабочие места, за исключением времени проведения непосредственно регламентных и ремонтных работ, могли поспорить девственной пустынностью со столом незабвенного Жеглова. Да никакому Жеглову не пришло бы в голову уходя прятать в сейф телефон, чернильницу, промакашку и школьную ручку с пером номер 3…
Служили мы в очень веселом месте — в доблестном военном округе ЗАБВО, что переводилось остряками как Забудь Вернуться Обратно. А так как угораздило попасть в самый дикий, медвежий угол этого заповедника, то благодарное государство не только регулярно платило, но и приплачивало к полетным еще и забайкальские, давало ежемесячно продуктовый паек. Странное дело, при плохих взаимоотношениях с прапорщиком Родионычем пайковых продуктов не хватало одинокому офицеру на неделю, а при хороших, спаенных совместным распитием вожделенного дефицита — с лихвой многодетной офицерской семье на месяц.
В число прочих льгот, входила одна, особенно ценимая. Теперь и верится в нечто подобное с трудом. Рассказываешь знакомым американцам, а они, бедные, таращат глазенки, напрягают мозги, не могут понять — плакать или смеяться надо. Сопереживать или восхищаться непомерно здоровым идиотизмом советского человека. Льгота эта — подписка на многотомные книжные издания. Тоесть просто покупка массы книг! Ничего себе бенифит, думают американцы, лишь из вежливости не крутя пальцем у виска. Пойди в магазин и закупай на радость продавцам и издателям. Заказывай недостающее на худой конец.
Никогда не понять им, рожденным свободными, что значили книги для нас, для которых даже выезд в солнечную Болгарию, в принципе возможный на гражданке, был практически так же достижим как и полет в космос. Теоретический шанс существовал, но практически равнялся нулю… Поэтому, для офицерского корпуса книги служили машиной времени и магическим ковром-самолетом одновременно.
Когда закрывались глаза и выпадала на казенное одеяло потяжелевшая книга, жизнь ее героев продолжалась в цветных ярких снах молодых лейтенантов, в черно-белых, усталых сновидениях майоров и полковников, в романтических дремах молодых вольнонаемных девушек — писарей, солдаток, медсестричек, в дерзких мечтах офицерских жен, томящихся в четырех стенах от вынужденного безделья.
А, может не все так уж плохо было? Может хоть какая — то часть казенных людей не спилась, не сошла с ума долгими зимними вечерами, когда за окнами свистел по безлесым и бесснежным сопкам Манжурки сметающий все на своем пути ледяной вихрь, когда размораживались и лопались радиаторы тягачей и автомобилей, трубы теплоцентралей. На долгие месяцы превращались почты, Дома Офицеров, клубы и бани в вымершие, заиндивевшие, заледеневшие до весны катки. В такие зимы все отопление в квартирах офицеров держалось на самодельных электрических обогревателях, основой каковых служили принесенные тайком из частей нагревательные элементы. Провода в домах дымились, парили, шипели но, есть Бог на свете, выдержали ибо сделаны были, как и все прочее, с завидным запасом прочности, на века. Невероятное потребление электроэнергии не сказывалось, впрочем, на офицерском бюджете. Счетчики вращались в обычном, на века заданном местными технарями-умельцами, ритме.