О команде Сталина - годы опасной жизни в советской политике

Убийство Кирова, как и убийство Кеннеди в Соединенных Штатах тридцать лет спустя, породило бесконечные теории заговора, несмотря на тот факт, что настоящим убийцей был одиночка, которого сразу задержали. Хотя многие хотели бы верить в то, что за этим стоял Сталин, никаких убедительных доказательств его причастности найдено не было, притом что найти исчерпывающее доказательство его невмешательства также, естественно, невозможно. Слухи о причастности Сталина возникли сразу же, как это всегда бывает, когда неожиданно умирает выдающийся человек. Команда, судя по более поздним свидетельствам, в то время не верила слухам, хотя в дальнейшем некоторые из ее членов изменили свое мнение. Дочь Сталина Светлана, хотя впоследствии была враждебно настроена по отношению к отцу, никогда не относилась к этим слухам всерьез: и она, и Молотов понимали, что Сталин был привязан к Кирову, который ему ничем не угрожал, и его смерть, последовавшая всего через несколько лет после смерти Надежды Аллилуевой, была для Сталина тяжелым ударом. Услышав эту новость, Сталин кинулся в Ленинград вместе с Молотовым и Ворошиловым, оставив Кагановича присматривать за хозяйством в Москве, и лично участвовал в допросе убийцы — Леонида Николаева [314].
Какой бы ни была первоначальная роль Сталина, нет сомнений в том, что он быстро воспользовался возможностью свести счеты со своими противниками. По словам Молотова, Николаев признался, что был последователем Зиновьева и был зол на свое исключение из партии, но Молотов считал его просто «озлобленным человеком», а не «настоящим зиновьевцем» [315]. (На самом деле любой ленинградский член партии в середине 1920-х годов был в некотором смысле зиновьевцем, поскольку Зиновьев руководил ленинградской партийной организацией.) Но Сталин принял пас и двинулся вперед, приказав местному НКВД искать сообщников убийцы среди зиновьевцев [316]. Поначалу в НКВД были не в восторге от этого поручения, но за десять дней тем не менее получили надопросах показания, подтверждавшие существование террористического «московского центра» во главе с Зиновьевым и Каменевым. Зиновьев и множество оппозиционеров, которые не имели никакого отношения к убийце, но были признаны виновными в том, что отравляли воздух самим своим существованием, были арестованы за терроризм. По тому же принципу более десяти тысяч бывших дворян и других «классовых врагов» были арестованы или поспешно высланы из Ленинграда. Молодой Николай Ежов из ЦК, уже заслуживший доверие Сталина, поехал с ним в Ленинград и организовал от имени Сталина атаку на оппозицию; в течение месяца он составил список из примерно 2500 бывших зиновьевцев в Ленинграде, 238 из которых были немедленно арестованы [317]. На закрытом судебном заседании Николаев признал себя виновным и в конце декабря был казнен [318]. В Москве были арестованы Зиновьев, Каменев и другие, связанные с ними лица, и следователи сделали все возможное, чтобы найти доказательства их непосредственной причастности, но оба лидера признали только то, что их оппозиционная деятельность могла создать атмосферу, побуждающую других действовать. На суде в середине января 1935 года Зиновьев был приговорен к десяти годам лишения свободы, а Каменев — к шести [319].
Во время своих поездок в Москву Киров часто останавливался у Сталина, он провел в Сочи со Сталиным и Светланой часть своего последнего лета [320]. После смерти Надежды Аллилуевой, по словам сентиментальной невестки Сталина, Киров больше всех его утешал: «сумел подойти к И[осифу] сердечно, просто и дать ему недостающее тепло и уют». После смерти Кирова, разговаривая со своим зятем Павлом Аллилуевым, Сталин сказал: «Осиротел я совсем» [321]. В свой день рождения, который отмечался несколько недель спустя и на котором присутствовали члены команды, первый тост (от Орджоникидзе) был в память о Кирове, и позже, когда Сталин предложил тост за Надежду, «у него было лицо, полное страдания». Но после скорбного молчания каждый раз вечеринка возобновлялась и даже становилась довольно шумной [322].
Не все оплакивали Кирова. В провинции гулял маленький противный стишок со словами: «Убили Кирова — убьем и Сталина» [323]. У Сталина были причины нервничать, хотя его подозрения приобретали параноидальный характер. Он чувствовал, что вокруг были враги, что особенно опасно — скрытые. Вскоре после смерти Кирова слышали, как Сталин говорил: «Заметили, сколько их [дежурных от НКВД] там стоит? Идешь каждый раз по коридору и думаешь: кто из них? Если вот этот, то будет стрелять в спину, а если завернешь за угол, то следующий будет стрелять в лицо. Вот так идешь мимо них по коридору и думаешь» [324].
 
    
ГЛАВА 5 
 Большой террор
В ПОЛИТИЧЕСКОЙ идее генеральной чистки «было что-то великое и дерзкое», это была «всемирно-историческая миссия», в которой индивидуальная вина и невиновность были несущественны. Этот комментарий исходил не от кого-нибудь, а от Бухарина, который вскоре сам стал одной из жертв репрессий [325]. Возможно, на самом деле он так не думал, в конце концов, он написал одно из своих многочисленных обращений к Сталину, но он полагал, что Сталин и его команда воспринимают это именно так, что само по себе важно. Бухарин не был уверен, судя по его письму, состояла ли цель (по крайней мере, по мысли Сталина) в том, чтобы нанести упреждающий удар в свете неизбежности войны, или это была «демократическая» инициатива с целью помочь простым людям избавиться от недостойных функционеров разных уровней. Позже Молотов выбрал аргумент о «неизбежности войны», который с тех пор стали повторять историки, несмотря на то что он был чем-то вроде отговорки. Молотов также утверждал, что без больших чисток Советский Союз проиграл бы Вторую мировую войну. Ему был известен противоположный аргумент, что именно из-за варварских репрессий среди военных Советский Союз поначалу так плохо воевал, но Молотов имел в виду нечто другое, а именно, что вследствие политических репрессий «во время войны у нас не было пятой колонны». Кто составлял эту потенциальную пятую колонну? Молотов, как можно было бы ожидать, не стал указывать на недовольных и пострадавших граждан, которых было много в результате коллективизации и политического террора. Вместо этого он сосредоточился на кажущихся лояльными членах партии: «Ведь даже среди большевиков были и есть такие, которые хороши и преданны, когда все хорошо, когда стране и партии не грозит опасность. Но если начнется что-нибудь, они дрогнут, переметнутся» [326].