Ловцы душ
– То есть с брызгами пены на них? – спросил я невинно.
– Ничего вы не смыслите в искусстве, – он нахмурился, поняв, что я над ним подшучиваю. – Метафоры и сравнения суть средства языка искусства, автор же отпускает поводья фантазии, чтобы у читателя либо слушателя перед глазами отчетливо предстал образ, возникший в богатом воображении творца.
Я мог подтрунивать над Риттером, однако он был прав. Наиболее прекрасна та суша, что лишь готова возникнуть перед кораблем на горизонте, а цветы лучше пахнут в саду соседа. Повздыхавши над недостатками человеческой природы, я подумал: какое счастье, что сие касается простых людей, а не слуг Господних.
Корчмарь выглянул из-за занавеса и поставил перед нами кувшин с вином.
– Может, похлебочки? – предложил радушно. – Только-только сварили: нежнейшее мяско, подливочка, соусик. А к ней могу подать свежевыпеченный хлебчик… Желают господа?
Я поглядел на него, не отозвавшись ни единым словом, и усмешка на толстощеком лице корчмаря медленно угасла.
– Тогда не стану вам мешать, – прошептал он и исчез за занавесом.
– А я бы что-нибудь все-таки съел… – пробормотал Риттер, наливая вино в бокалы. Рука его слегка дрожала, но он не пролил ни капли.
– Станем есть и пить, ибо завтра умрем [1], – произнес я ироничным тоном.
– Не заботьтесь о завтрашнем дне, ибо завтрашний сам будет заботиться о своем [2], – поэт был настолько при памяти, что ответил мне цитатой из Писания и, радуясь, что остроумный ответ ему удался, хлопнул себя по коленям.
Я пригубил из кубка, оценивая напиток. Вино, для своей цены, было недурственным, но быстро ударяло в голову.
По крайней мере – ударяло Риттеру, поскольку мне потребовалось бы несколько больше сего напитка, чтобы изгнать мрачные мысли, в последнее время лишь изредка меня покидавшие.
– Может, споем? – предложил Риттер, хотя язык его уже слегка заплетался. – Знаю одну провансальскую песенку…
– Нет, – сказал я решительно. – Я слишком трезв для провансальской песенки.
Риттер неспокойно заерзал на стуле – и тот опасно скрипнул.
– А может, нам стоит пройтись по городу? – огладил он козлиную бородку.
– Хайнц, ты знаешь, сколько стоит в Аквизгране [3] хорошая шлюха? – спросил я, поскольку догадывался, что у него на уме. – Цена их услуг – обратно пропорциональна состоянию моего кошеля, – добавил я.
Минуту он пытался переварить мои слова, кусая губу.
– Ну, мы могли б и поторговаться… – пожал он плечами. – А-а, вы в том смысле, что вообще нет денег?
– Гений, – подтвердил я в деланом восторге. – Истинный гений! Как вы это поняли?
– Вы как-то поосторожней бы с тратами, – сказал он, ткнув в меня указательным пальцем. – Со всем почтением, господин Маддердин, что-то денежки у вас не задерживаются… Вам надо бы доверить мне попечительство над общей кассой.
– Общей? Ха, не премину воспользоваться в будущем столь прекрасным советом, – сказал я кисло, поскольку Риттер начинал действовать мне на нервы.
Ведь такая уж была это общая касса, что я в нее вкладывал, а он – вынимал. И терпел я это лишь по одной причине. Знал, что, будь у Хайнца деньги, тот не стал бы прятать их в мошну, а пригласил бы вашего нижайшего слугу на пьянку, не забыв и о других развлечениях. Такова уж была его щедрая натура, хотя, увы, с оной не совместна была состоятельность.
Драматург снова разлил вино по кубкам. Что ж, пили мы быстро. И я чем дальше, тем больше сердился, что выпитое совершенно на меня не действует.
– А хотите, спою вам песенку о княжне Инде, которая давала всем окрестным пастухам?
– И что же она им давала? – спросил я без интереса.
– Наилучшее из того, чем обладала, – засмеялся Риттер, поперхнулся вином и долго кашлял. Я не стал хлопать его по спине. – Плохо пошло, – прохрипел он наконец и отер мокрый рот. – Ну так что? – спросил через миг уже веселее, хотя продолжал легонько покашливать. – Об Инде? Вы быстро выучитесь припеву…
– Гвозди и терние! Откуда ж у меня столько терпения?! – рявкнул я.
– Как там бишь? – Казалось, Риттер не обращал на меня внимания. – А плоть была как снег бела, под палкой – трепетала, – завел он козлиным голоском.
– Если это провансальская песенка, то я – польский воевода, – сказал я ему.
– Ну, эта-то – моя, – пробормотал он и принялся пальцами отбивать по столу ритм, одновременно что-то бормоча себе под нос.
– Верно-верно, – фыркнул я. – Поэтому – лучше пишите драмы, – я махнул рукою. – Все равно вам не сравняться с Педро…
– Педро Златоуст? – спросил он, поднимая взгляд. – Знаете его?
– Знаю, – ответил я, поскольку некогда у прославленного барда был передо мной долг чести, который он сумел с избытком оплатить.
– Он здесь, – сказал Риттер, и прозвучало это как «онздсссь». Похоже, поэт был пьян серьезней, нежели я думал. – Делает карьеру… рифмоплета… – добавил со злой насмешкой.
– Вашими устами говорит зависть…
– Какое там, – взмахнул он рукою столь широко, что я едва успел уберечь кубок перед тем, как Риттер его опрокинул. – Знаете, что он потерял глаз?
– Да вы что! – удивился я. – Бандиты? Дуэль?
– Какое там, – повторил Риттер. – Конкуренция, не бандиты.
– Конкуренция?
– Рита. Златовласая. Это о чем-то вам говорит?
Говорило. И многое. Но пока что я не был намерен сообщать это Риттеру.
– И? – спросил я.
– Выцарапала ему глаза… глаз, в смысле. Один. Ибо он написал о ней балладу, где назвал ее Ритка-Вислогрудка. И теперь все ее только так и называют, а когда приезжала выступать – смеялись ей прямо в лицо. Ах, господин Маддердин, женщины весьма чувственны относительно своих достоинств…
Я обрадовался, услышав, что у моей давней интриги оказались столь далеко идущие последствия, хотя и пожалел слегка Педро Златоуста, потерявшего глаз из-за достойной сожаления вспыльчивости Риты.
Что ж, его никто ни к чему не принуждал, а за творческую свободу порой приходится, как видно, платить немалую цену.
– За Педро, – поднял я кубок. – Чтобы ему оставшийся глаз послужил как два!
– За Педро, – подхватил Риттер, стукнув своим кубком о мой. Хорошо еще, что я слегка отодвинул руку, поскольку в противном случае он бы наверняка расплескал обе порции.