Частичка тебя. Мое счастье

“Передай всем своим, кто будет по мне плохо скучать – всех депремирую”, – шлю в ответ и немножко с грустью улыбаюсь. Вряд ли будут скучать. Впрочем – это и не важно. Лишь бы не разболтались. Конечно, я прорабатываю вопрос дисциплины так, чтобы с моим уходом система продолжала функционировать – в этом и весь смысл. Но с учетом того, что работаю я в Артемисе недолго – не так долго они без меня и продержатся.
“Я забегу к тебе в выходные”, – неожиданно обещает Алена и тут же добавляет: “Если ты не против, конечно”.
Я не против.
В обычной жизни я не особо рада вести все эти “неуставные отношения”, мне постоянно кажется, что они скажутся на работе, но…
Мне не нравится, куда ведет меня эта политика.
Я слишком давно одна.
Устала.
Мы переписываемся минут пятнадцать, потом Алена убегает по рабочим делам, угрожает написать, как только она вечером доберется до дома, и мне снова становится пустовато. Но есть еще неотвеченные сообщения, поэтому мне есть чем занять беспокойные пальцы.
О моем самочувствии справляется Олеся, еще несколько сотрудниц. Всем отвечаю примерно одно и то же в нейтральных формулировках.
Абонент “Шура” – самый неожиданный из написавших. Я помню её вчера – сидящую напротив меня в машине, объедающую ногти под корень и смотрящую на меня расширенными зрачками.
“Анжела Леонидовна, как вы?”
“Я в порядке, Шура, но в больнице”.
Мне кажется, что после такого ответа диалог должен загнуться, но с удивлением вижу три точечки “абонент набирает сообщение”.
“Анжела Леонидовна, а правда, что вас вчера в конюшне заперли?”
Перед ответом на это сообщение я зависаю, постукивая по колену пальцами. Мне не хочется, чтобы об этом судачили. Это, мягко говоря, роняет мой имидж руководителя. В то же время… Свидетели у этой истории есть. И враньем я могу только усугубить свою ситуацию.
Пока я висну, от Шуры успевает прилететь.
“У нас вчера и сегодня работали полицейские, спрашивали про этот случай. Говорят, что расследуют. Камеры смотрели, всех допрашивали”.
Ох, черт.
Вот это ничего себе!
Интересно, кто такой деловитый?
Хотя вариантов у меня немного. Это Ольшанский. Он меня услышал про “толчок”, он решил разобраться. Но зачем привлек полицию? Могли ведь тишком разобраться сами!
“Ну и чего они насмотрели на камерах, не говорили?” – набираю я, прикидывая общий урон, нанесенный моей репутации. Колоссальный урон. Теперь по всему клубу будут ходить сплетни, одна другой краше.
Ладно, разберусь с этим по факту. Самый пик сплетен я всяко пролежу.
“Парни из охраны говорят, на видео сложно понять, кто”, – Шура совершенно неожиданно оказывается неплохим источником информации.
Правда информация эта меня печалит, но все-таки теперь я знаю.
А камеры у нас и правда паршивые. Понятия не имею, в каком веке их закупали.
“Так все-таки это правда, да?” – спрашивает настырная Шура.
“А меня что, на камерах не видно?” – пишу насмешливо, а потом все-таки решаю не изводить девочку своим ехидством и просто добавляю: “Да, правда. Веста меня не тронула, но честно говоря, шансов на это было мало”.
Шурочка начинает снова что-то набирать, но дверь палаты хлопает, и ко мне бодрым шагом направляется дежурная медсестра. Опускает мне на ладошку пузыречек с еще двумя таблетками магния и дергает головой.
– К тебе пришли, Морозова. Целых два папаши по цене одного. Мы их правда не пустили, хотя господин полицейский и ужасно грозно махал на меня корочками. Выйди в холл, сделай одолжение.
Я встаю, терзаясь догадками, что же там за “два папаши”, и почему именно папаши, или тут всякий мужик, приходящий к лежащей беременной, автоматически записывается в эту категорию?
По дороге заглядываю в телефон, чтобы прочитать, что там мне написала Шурочка, но… Не вижу ничего. Видимо, она передумала. Странно, конечно, но и сама Шура немножко чудная и совсем молодая. Чего с неё взять?
 
 
3. Энджи
В гинекологическом отделении странная математика. Потому что мне сказали о двух “папашах”, а мужчины в холле меня ожидают аж трое.
– Господа, я не была настолько популярна даже в детском садике, когда мне выдали роль Снегурочки, – шутка выходит неуклюжей, и я даже сама не понимаю, для кого я её шучу.
Для Тимирязева, стоящего в отдалении, у самого окна? Вот уж последний человек, которому я сейчас хочу продлять жизнь.
Для Ольшанского, который… Мне кажется или он нарочно уселся на кресло в противоположном углу от Артема? Мне мерещится это напряжение?
Нет, пожалуй, нет. Они вообще друг на друга не смотрят.
Впрочем ладно. Для Ника я тоже шутить бы не хотела.
Сержанта полиции, при виде меня поднявшегося с кресла, я вообще впервые вижу.
Что ж, значит, я пошутила для себя и моего ребенка. Нам было весело, а значит – все не зря.
– Чем обязана? – на полицейского я смотрю не то чтобы с опаской, но он меня по долгу его службы как-то напрягает. С детства имею легкую фобию перед людьми в такой вот форме.
Даже если в форму запакован не очень складный парень, с длинным носом и нервными повадками. Он ведь все равно при исполнении.
– Мы работаем по заявлению о попытке умышленного причинения вреда здоровью, – сержантик торопливо распахивает планшетку, – вы – Морозова Анжела Леонидовна?
– Да, я, – киваю и хвалю себя за то, что при слове “полиция” у меня сработал условный рефлекс и я взяла с собой паспорт.
– Вы согласны дать показания по озвученному делу?
Я киваю и замечаю, что неосознанно скрестила руки на груди. Когда-то Дима вывез, что, мол, люди так делают всегда, когда им не комфортно, и что это – мой любимый жест. Я начала возражать, помнится, но после этого реально – будто ловила себя с поличным. Да – скрестила руки на груди. Да – чувствую себя не уютно. А как еще можно чувствовать себя в компании трех напрягающих меня мужчин?
С сержанта хоть спрос маленький, он в моих интересах меня напрягает.
А эти двое…
Нет, мило, конечно, что они зашли, но… Мне бы хватило пары предложения в Вайбере. От обоих.
– Анжела Леонидовна, не могли бы вы как можно точнее обозначить время инцидента?
– Когда я оказалась запертой в деннике? Могу, конечно. Без десяти час.
– Такая точность, – сержантик придирчиво щурится, – вы смотрели на время?
– Меня ждали на обеде, я торопилась, – бесцветно откликаюсь я.
Это не тот ответ, который я хотела бы давать при Тимирязеве.