Все твои совершенства

Не знаю, как мне удалось сосредоточиться на единственном положительном моменте всей этой истории. Но после многих лет постоянных неудач я не могу не воспринимать это как знак. Я забеременела. Наше чудо частично свершилось.
Грэм роняет мне на руку слезу. Я смотрю на нее, на то, как она скользит по моей коже. Перевожу взгляд на Грэма: нет, он явно не видит в этой ситуации ни одного светлого пятнышка.
– Квинн…
Еще одна слеза выкатывается из его глаза. За все годы, что я его знаю, я никогда не видела его таким подавленным. Я качаю головой: он хочет что-то сказать, но боится, потому что это явно не то, что мне хотелось бы услышать.
Грэм снова сжимает мою руку и смотрит на меня с таким отчаянием в глазах, что я вынуждена отвернуться.
– Когда мы приехали сюда вчера ночью…
Я не хочу слушать, но уши отказываются оглохнуть.
– У тебя было кровотечение.
Я слышу слово «нет» и не понимаю, то ли повторяю его вслух, то ли оно звучит у меня в голове.
– Тебе сделали…
Я сворачиваюсь калачиком и обнимаю колени, зажмурив глаза. Услышав слово «гистерэктомия», я начинаю плакать. Всхлипывать.
Грэм забирается на больничную койку и обнимает меня; так, обнявшись, мы расстаемся с последними крупицами надежды, которые у нас оставались.
 
23. Прошлое
Мы проводим в пляжном домике последний вечер. Утром мы возвращаемся в Коннектикут. Грэм должен вернуться, потому что завтра днем у него важная встреча. Мне предстоит стирка, а во вторник я возвращаюсь на работу. Мы еще не готовы к отъезду. Отдых был спокойным и прекрасным, и я уже с нетерпением жду, как мы сюда вернемся. Я даже готова весь следующий месяц подлизываться к маме, чтобы спланировать наш следующий побег сюда. Эту цену я с радостью заплачу за еще один уик-энд совершенства.
Сегодня вечером здесь немного холоднее, чем в последние две ночи, но мне это даже нравится. Я включила обогреватель в доме на полную мощность. Мы часами мерзнем у очага, а потом сворачиваемся калачиком в постели, чтобы оттаять. Такой быт никогда мне не наскучит.
Я только что приготовила нам горячего шоколада. Выхожу на улицу, передаю Грэму его чашку и сажусь рядом с ним.
– Ну ладно, – говорит он. – Следующий вопрос.
Утром Грэм выяснил, что, хотя мне нравится смотреть на океан, я никогда не заходила в него. И большую часть дня он пытался узнать обо мне другие вещи, которых не знал. Теперь это стало для нас игрой, и мы чередуем вопросы, чтобы узнать все, что нужно знать друг о друге.
В первую нашу ночь он упомянул, что нам не стоит говорить о религии или политике. Но прошло уже шесть месяцев, и мне любопытно узнать его мнение.
– Мы еще так и не начали обсуждать религию, – говорю я. – Или политику. Эти темы все еще под запретом?
Грэм запивает шоколадом маршмеллоу.
– А что ты хочешь узнать?
– Ты республиканец или демократ?
Он даже не колеблется.
– Ни то ни другое. Не выношу экстремистов ни с той, ни с другой стороны, поэтому я как бы зависаю посередине.
– Значит, ты один из тех людей.
Он наклоняет голову.
– Каких «тех»?
– Из тех, кто притворяется, что согласен с любыми убеждениями, лишь бы не ссориться.
Грэм приподнимает бровь.
– О, у меня есть убеждения, Квинн. И очень твердые.
Я подтягиваю ноги, поджимаю под себя и сажусь к нему лицом.
– Хотела бы послушать.
– О чем именно?
– Обо всем, – заявляю я. – Все, что ты думаешь о ношении оружия. Об иммиграции. Об абортах. Обо всем этом.
Мне нравится, что его лицо принимает возбужденное выражение, словно он готовится к выступлению. Это восхитительно: он, оказывается, волнуется, когда выступает.
Он ставит свою кружку на стол рядом с собой.
– Ладно… Давай разбираться. Думаю, что нельзя лишать гражданина права владеть оружием. Но, с другой стороны, заполучить его должно быть чертовски сложно. Думаю, что женщины должны сами решать, как поступать со своим телом, если это происходит в течение первого триместра или по медицинским показаниям. Думаю, что государственные программы абсолютно необходимы, но при этом необходимо внедрить практику, побуждающую людей отказываться от соцобеспечения, а не сидеть на нем. Думаю, что границы должны быть открыты для иммигрантов, если те регистрируются и платят налоги. Я уверен, что жизненно необходимая медицинская помощь должна быть основным правом человека, а не роскошью, которую могут позволить себе только богатые. Думаю, что плата за обучение в колледже должна автоматически отсрочиваться, а потом выплачиваться в течение двадцатилетнего периода по скользящему графику. Думаю, что спортсменам платят слишком много, а учителям слишком мало, НАСА недофинансируется, траву нужно легализовать, люди имеют право любить тех, кого хотят, а Wi-Fi должен быть общедоступным и бесплатным. – Договорив, он спокойно тянется за кружкой и снова подносит ее ко рту. – Ты еще любишь меня после этого?
– Больше, чем две минуты назад.
Я целую его в плечо, он обнимает меня и прижимает к себе.
– Значит, все прошло лучше, чем я думал.
– Не расслабляйся, – предупреждаю я. – Мы еще не обсудили религию. Ты веришь в Бога?
Грэм отводит глаза и смотрит на океан.
Он гладит меня по плечу и на мгновение задумывается над моим вопросом.
– Раньше не верил.
– А теперь?
– Да. Теперь верю.
– А почему ты передумал?
– По многим причинам, – говорит он и кивает головой в сторону океана. – Вот одна из них. Как может существовать нечто столь великолепное и могущественное, если его не создал некто еще более великолепный и могущественный?
Я смотрю на воду вместе с ним, и он спрашивает, во что верю я. Я пожимаю плечами.
– Религиозность не относится к сильным сторонам моей мамы, но я всегда верила, что есть нечто большее, чем мы. Просто не знаю точно, что это такое. Наверное, никто не знает наверняка.
– Вот почему это и называется верой, – говорит он.
– Как же человек, подкованный в математике и естественных науках, примиряет знания с верой?
Когда я задаю этот вопрос, Грэм улыбается, словно ему до смерти хотелось обсудить именно это. Что мне в нем и нравится. Иногда в нем проглядывает прелестный внутренний ботаник, отчего он нравится мне еще больше.
– Ты знаешь, сколько лет Земле, Квинн?
– Нет, но держу пари, что сейчас узнаю.
– Четыре с половиной миллиарда лет, – говорит он. В его голосе звучит благоговение, словно это его любимая тема для разговора. – А знаешь, когда появился наш конкретный вид?