Тебе меня не получить

– Давайте я.
Грай шагнул к Роен, отобрал платок, смочил его и принялся осторожно, даже почти нежно отирать орино лицо, второй рукой придерживая её за подбородок. Его касаний девушка почти не чувствовала, только тепло и немного шероховатость ладоней. Но отчего-то её «повело», голова не закружилась, сознание будто поплыло, да так, что пришлось вцепиться в край колодца, потому что назад, в глубину потащило.
Наверное, дело было просто в слишком неудобно вывернутой шее и потяжелевшем затылке, которому в последнее время чересчур уж часто доставалось.
А глаза у экзорциста оказались вовсе не чёрными, а тёмно-серыми, стальными такими, просто за почти сросшимися, а сейчас ещё и нахмуренными бровями и короткими, но очень тёмными ресницами этого так просто не разглядишь. Ещё из-за этих самых ресниц они, глаза то есть, казались подведёнными углём. И не скажешь сразу, красиво это или нет. Пожалуй, интересно – вот как.
– Одно понятно, кто-то сильно ошибся с выводами.
– А? – не сразу сообразила Ора.
– Говорю, что с выводами о патриархальном воспитании и покорности провинциальных женщин кто-то сильно промахнулся, – повторил Грай, теперь совершенно точно улыбаясь.
– Значит, моего жениха ждёт большое разочарование, – пожала плечами Роен, соскакивая с колодца, тем более, экзорцист снова в сторону отошёл, педантично складывая насквозь мокрый платок.
– Это точно, – согласился Грай. – Конечно, если он не попытается вас обуздать.
– Пф-ф! – выразила Ора собственное мнение о таких идеях.
– Тоже верно, – хмыкнул атьер. – Ну что, вы готовы оценить плоды своих рук?
– Не рук, а корзины, – непонятно с чего развеселилась Роен.
Настроение, весь день колеблющееся от отметки «хуже нет и быть не может» до «как я вас всех ненавижу» вдруг стремительно рвануло к «а, может, всё не так плохо?»
    
Глава 4
Ора тупо таращилась на потолочные балки такие здоровые и близкие, что девушке вдруг показалось: вот-вот упадут, даже движение какое-то причудилось. Чтобы не вскочить с воплем, потребовалось немало усилий и простыням досталось: Роен так вцепилась когтями, что нитки треснули. Но паника отступила, совсем не ушла, только завернулась в тень за кроватью, поджидая, когда снова можно будет выползти, впиться зубами в хребтину, высасывая самообладание.
За последние сутки они – Ора и паника – сроднились, как единокровные.
Роен спустила ноги с кровати, осторожно нащупав пол, оказавшийся деревянным, тёплым, пальцы наткнулись на край тряпичного половичка. Атьера встала, раздражённо рыкнув сквозь зубы, расправила сведённые судорогой плечи и спину, откинула за спину почти распустившуюся, неприятно жёсткую от пыли косу, подошла к квадратному окошку.
Мир спал. Небо чернело над высоким островерхим тыном, луны видно не было, только её свет облизывал обтёсанные колья забора. Чуть в стороне, под навесом темнели лошадиные силуэты – Ора даже их фырканье расслышала, хоть и приглушенно, всё-таки окно было застеклено. А прямо под ней, посередь утоптанного до каменности двора теплился костерок. Стража она разглядела не сразу, тот, точно как паника, прятался в тени снятой с колёс телеги. А, может, как раз и не прятался, потому она его и заметила?
Кажется, это был Лис.
Ора вздохнула, протерла ладонью запотевшее окошко и снова подышала на стекло, теперь уж специально.
Да, недаром же говорят мудрые: «Не ной – судьбу искусишь!», а ещё: «Хочешь рассмешить богов – расскажи им о своих планах». Жаловалась, мол, день тянется до бесконечности? Думала, что в запасе ещё время есть, надеялась, что фламик раньше, чем послезавтра не явится? Так огребай и не говори, будто не предупреждали.
Последнее, что она осознала более-менее ясно – эта как сестрица с неё одеяло сдёргивает, вопя: «Вставай дура, счастье проспишь!» А дальше… А дальше только куски, размытые, будто она на происходящее из-под воды смотрела. И почти без звука, но это как раз нормально, если из-под воды.
Картинки, картинки, картинки, оставшиеся вместо памяти. Дня – с утра и до этой вот ночи – нет, лишь осколки.
Отражение в мамином зеркале: девушка бледная до зелени, да ещё щедро напудренная, отчего брови, тёмные глаза и гладко зачёсанные волосы выглядят совсем по-ведьмински или будто кому-то другому принадлежащие. Зато губы, густо напомаженные алым, как у упырицы. И светлое платье, затканное серебром – незнакомое, слишком шикарное для старого потрескавшегося зеркала со струпьями отлетевшей амальгамы по краям. Льдистые серьги и такие же камни на шее, почти закрывающее немалое декольте.
Кто это? Чьё отражение?
«А ты оказывается ничего так, хорошенькая, – в голосе Миры слышится откровенная зависть. – Хотя с такими цацками да тряпками любая красавицей станет». 
Кому она это говорит? Той, в зеркале?
Красная, как у кабатчика, взопревшая рожа фламика, на складчатом лбу бисеринки пота, будто он бегом бежал. А, может, и бежал? Ведь его ждали потом. Правда, когда это потом должно было наступить, не сообразить.
«А невеста-то точно… в себе?» – басит жрец, косясь, как коза на жимолость, вроде её куст и не интересует совсем. 
«В себе, в себе, не сомневайтесь, – радостно гремит папаша Роен, суя фламику что-то в кулак. Вроде бы блеснуло золото. – Это она на радостях того, сомлела».
Грай нависает над ней скалой. Почему-то он кажется огромным, просто гигантским, раза в два больше неё самой. Вроде бы он ждёт чего-то, а звуки, и без того ускользающие, пропадают совсем. Кто-то с силой надавливает ей ладонью на затылок, толкает, заставляя кивнуть. «Перед богами и смертными, Шестерыми и Одним свидетельствую: сия дева отдаётся на лоно супружества по собственной воле и разумению!» Экзорцист отворачивается. 
Ворота распахнуты настежь. Кони горячатся, отбивая подковами чечётку по истёртым булыжникам двора. Служка предупредительно придерживает великолепную сливочно-белую кобылу. Таких животных в Доме Холодной Росы и не водилось никогда. Откуда она тут? И почему мальчишка смотрит вопросительно и словно смущённо.
«Если забудешь про меня, приеду и убью! Вытащи меня отсюда!» – злобно шипит Мира, щипая её за руку с вывертом – боль тоже доходит будто издалека. И тут же обнимает за шею, виснет, тычась мокрым носом в щёку. «Уж там не пропади, сестрёнка! Ты Роен или тебя в канаве нашли?» Кажется, она ревёт.
«Вы не устали, атьера? Лис, присмотри. Башкой отвечаешь». Понять бы ещё, отчего она могла устать и, главное, почему впереди пыльный просёлок? Где двор и дом? 
«Только скажите, сразу остановимся». Остановится – это неплохо. А то всё несётся куда-то, а она не поспевает.
Темнота покачивает, как вода, когда на спине лежишь. Кажется, она на самом деле лежит. Или плывёт? «А я говорил: все бабы дуры! Гордая она, видите ли! Грохнулась бы прямо под копыта!» «Заткнись – гудит над ней и кажется, что вибрирует сама темнота. – Я тоже хорош, головой думать надо…»