Вавилон

Они кивнули.
— Хорошо. Никогда не забывайте об этом. Окончательная жизнеспособность перевода — это увлекательный философский вопрос — в конце концов, именно он лежит в основе истории о Вавилоне. Но такие теоретические вопросы лучше оставить для классной комнаты. А не для экспериментов, которые могут обрушить здание.
— Энтони был прав, — сказала Виктория. — Зачем кому-то беспокоиться о литературном факультете, если есть серебряное дело?
Они сидели за своим обычным столом в «Баттери», чувствуя головокружение от власти. Они повторяли одни и те же слова о серебряном деле с тех пор, как закончились занятия, но это было неважно; все это казалось таким новым, таким невероятным. Когда они вышли из башни, весь мир казался другим. Они вошли в дом волшебника, наблюдали, как он смешивает свои зелья и произносит заклинания, и теперь ничто не могло удовлетворить их, пока они не попробовали сами.
— Я слышал свое имя? — Энтони опустился на сиденье напротив Робина. Он оглядел их лица, затем понимающе улыбнулся. — О, я помню этот взгляд. Это Плэйфер устроил вам сегодня демонстрацию?
— Это то, чем ты занимаешься весь день? — взволнованно спросила Виктория. — Возишься с парами совпадений?
— Достаточно близко, — сказал Энтони. — Это включает в себя гораздо больше листания этимологических словарей, чем просто возиться, но как только вы улавливаете что-то, что может сработать, все становится действительно забавным. Сейчас я играю с парой, которая, как мне кажется, может пригодиться в пекарнях. Мука и цветок.
— Разве это не совершенно разные слова? — спросила Летти.
— Можно подумать, — сказал Энтони. — Но если вернуться к англо-французскому оригиналу тринадцатого века, то окажется, что изначально это было одно и то же слово — цветок просто обозначал самую мелкую часть зерновой муки. Со временем цветок и мука разошлись и стали обозначать разные предметы. Но если эта плитка работает правильно, то я смогу установить ее в мукомольные машины, чтобы рафинировать муку с большей эффективностью. — Он вздохнул. — Я не уверен, что это сработает. Но я рассчитываю всю жизнь получать бесплатные булочки от Vaults, если это произойдет.
— Ты получаешь авторские отчисления? — спросила Виктория. — Каждый раз, когда они делают копию ваших слитков, я имею в виду?
— О, нет. Я получаю скромную сумму, но вся прибыль идет в башню. Правда, они вносят мое имя в книгу регистрации пар. Пока что у меня их шесть. А всего в Империи сейчас используется около двенадцати сотен активных пар, так что это самая высокая академическая лавра, на которую можно претендовать. Это лучше, чем опубликовать статью где-нибудь еще.
— Подожди, — сказал Рами. — Разве двенадцать сотен — это не мало? Я имею в виду, что пары совпадений используются со времен Римской империи, так как...
— Как получилось, что мы не покрыли страну серебром, выразив все возможные пары совпадений?
— Верно, — сказал Рами. — Или, по крайней мере, придумали больше двенадцати сотен.
— Ну, подумайте об этом, — сказал Энтони. — Проблема должна быть очевидной. Языки влияют друг на друга; они вливают друг в друга новый смысл, и, как вода, вырывающаяся из плотины, чем более пористыми являются барьеры, тем слабее сила. Большинство серебряных слитков, питающих Лондон, — это переводы с латыни, французского и немецкого. Но эти слитки теряют свою эффективность. По мере распространения языкового потока через континенты — когда такие слова, как saute и gratin, становятся стандартной частью английского лексикона — семантический барьер теряет свою силу.
— Профессор Ловелл говорил мне нечто подобное, — сказал Робин, вспоминая. — Он убежден, что со временем романские языки будут приносить все меньше прибыли.
— Он прав, — сказал Энтони. — В этом веке так много было переведено с других европейских языков на английский и наоборот. Кажется, мы не можем избавиться от зависимости от немцев и их философов, или от итальянцев и их поэтов. Таким образом, романские языки являются наиболее угрожаемой ветвью факультета, как бы им ни хотелось делать вид, что здание принадлежит им. Классика также становится все менее перспективной. Латинский и греческий языки продержатся еще немного, поскольку свободное владение любым из них все еще является прерогативой элиты, но латынь, по крайней мере, становится более разговорной, чем вы думаете. Где-то на восьмом этаже есть постдок, работающий над возрождением манкского и корнуэльского языков, но никто не думает, что это удастся. То же самое с гэльским, только не говорите Кэти. Вот почему вы трое так ценны. — Энтони указал на всех по очереди, кроме Летти. — Вы знаете языки, которые они еще не выдоили до изнеможения.
 
— А как же я? — возмущенно сказала Летти.
— Ну, с тобой все в порядке, но только потому, что Британия развила свое чувство национальной идентичности в противовес французам. Французы — суеверные язычники, мы — протестанты. Французы носят деревянную обувь, мы носим кожаную. Мы еще будем сопротивляться французскому вторжению в наш язык. Но это действительно колонии и полуколонии — Робин и Китай, Рами и Индия; мальчики, вы — неизведанная территория. Вы — то, за что все дерутся.
— Ты говоришь так, как будто это ресурс, — сказал Рами.
— Ну, конечно. Язык — это такой же ресурс, как золото и серебро. Люди сражались и умирали за эти грамматики.
— Но это абсурд, — сказала Летти. — Язык — это просто слова, просто мысли — вы не можете ограничить использование языка.
— А разве нельзя? — спросил Энтони. — Ты знаешь, что официальное наказание в Китае за обучение иностранца мандаринскому языку — смерть?
Летти повернулась к Робину. 
— Это правда?
— Я думаю, да, — сказал Робин. — Профессор Чакраварти сказал мне то же самое. Цинское правительство — они напуганы. Они боятся внешнего мира.
— Видите? — спросил Энтони. — Языки состоят не только из слов. Это способы смотреть на мир. Они — ключи к цивилизации. А это знание, за которое стоит убивать.
— Слова рассказывают истории. — Так профессор Ловелл начал первое занятие, которое проходило в свободной комнате без окон на пятом этаже башни. — В частности, история этих слов — как они вошли в употребление и как их значения трансформировались в то, что они означают сегодня — рассказывает нам о народе не меньше, если не больше, чем любой другой исторический артефакт. Возьмем, к примеру, слово «плут». Как вы думаете, откуда оно произошло?
— Игральные карты, верно? У вас есть король, королева... — начала Летти, но потом прервалась, поняв, что аргумент получается круговым. — О, неважно.
Профессор Ловелл покачал головой. 
— Древнеанглийское cnafa означает мальчик-слуга или молодой мужчина-слуга. Мы подтверждаем это его немецким однокоренным словом Knabe, которое является старым термином для обозначения мальчика. Таким образом, кнафы изначально были молодыми мальчиками, которые прислуживали рыцарям. Но когда в конце XVI века институт рыцарства рухнул, а лорды поняли, что могут нанимать более дешевые и качественные профессиональные армии, сотни рыцарей оказались без работы. Поэтому они поступали так, как поступают все молодые люди, которым не повезло — они объединялись с разбойниками и грабителями и становились теми отъявленными негодяями, которых мы сейчас называем knaves. Таким образом, история этого слова описывает не просто изменение языка, а изменение целого общественного строя.
Профессор Ловелл не был ни страстным лектором, ни прирожденным артистом. Он выглядел не в своей тарелке перед аудиторией; его движения были скованными и резкими, а говорил он в сухой, мрачной, прямолинейной манере. Тем не менее, каждое слово из его уст было идеально выверенным, продуманным и захватывающим.
За несколько дней до этой лекции Робин боялся идти на занятия со своим опекуном. Но все обошлось без неловкости и смущения. Профессор Ловелл вел себя с ним так же, как и в компании в Хэмпстеде — отстраненно, формально, его глаза постоянно скользили по лицу Робина, не останавливаясь, словно пространство, в котором он существовал, нельзя было увидеть.