"Фантастика 2023-85". Компиляция. Книги 1-14 (СИ)
— Ну, расскажи про кино-то?
Я надел штаны и вышел на кухню.
— Привет, жених, — приветливо улыбнулась мне тетя. Нина. Я по обыкновению буркнул под нос что-то вроде «здравствуйте» и стал поддавать снизу ладонями носик рукомойника. Я терпеть не мог это тети Нинино «жених».
— Ладно, расскажу, только покормлю своих мужиков, — пообещала мать, и тетя Нина пошла было к себе, но вернулась:
— Да, Шур! Ты знаешь новость-то?
— Какую? — не отрываясь от плиты, спросила мать.
— Жорик-то с Анькой расписались. На ноябрьские свадьбу играть будут.
— Да ты что? — мать оставила сковородку, которую уже взяла за ручку, чтобы снять, на плите и быстро повернулась к тете Нине.
— Добился все же! — мать засмеялась довольным смехом.
— Где же свадьба будет?
— Вроде, у немца, У них места много.
— А жить где?
— А это у него. У Жорки хоть и одна комнатка, но большой коридор и чулан как комната. Можно спальню сделать… Жорку, Шур, как подменили. Водки в рот не берет. И все с Анькой вместе.
— А что? Я ж говорила, как жить-то еще будут!
— Ну, это ты не загадывай! Все мужики начинают хорошо, да кончают плохо, — тетя Нина засмеялась и ушла к себе.
Из коридора донеслись оживленные голоса тети Нины и Туболихи. Мать направилась было к двери, чтобы посмотреть, что там стряслось, но дверь широко раскрылась, и на пороге появилась бабушка Василина, моя любимая мудрая бабушка, мать отца. В одной руке небольшой узелок, в другой обструганная клюка. Одета она была нарядно и ярко, как одевались испокон веков в деревнях на Брянщине; белая рубаха, расшитая крестом, понева из домотканной ткани и что-то вроде тюрбана на голове, кажется, это называется повойник. Видно было, что бабушка очень устала. Она поискала глазами и перекрестилась на угол, потом поклонилась матери:
— Здравствуй, Шура, здравствуй, детка!
Они с матерью расцеловались.
Увидев меня, она заплакала и стала жадно целовать меня в щеки, в глаза, куда попадала.
Меня всегда раздражали поцелуи, и я считал, что давно вырос из этих телячьих нежностей, но когда это делала бабушка Василина, я почему-то не чувствовал стыда. Мне было радостно от ее чистой беззаветной любви и хотелось плакать, уткнувшись в ее колени.
Бабушка, почему ты плачешь? — проглатывая комок, подкатиший к горлу, но счастливый, спросил я, высвобождаясь из ее объятий.
— А жалок ты мне, дитенок! И все вы мне жалки, — заключила Василина и передником вытерла голубые, как васильки, но поблекшие и затянутые мутью глаза.
Вышел oтец, и они обнялись.
— Как же ты добралась одна? — удивился отец.
— А пешком, — просто ответила бабушка.
— Через весь город? — у отца приподнялись брови.
— А ничего! Где посижу, отдохну. Помаленьку. Да здесь всего верст шесть будет.
Отец увел бабушку в зал, и они о чем-то долго говорили вдвоем. Потом отец говорил тихо с матерью на кухне, а я сидел с бабушкой. Мать что-то возражала, в голосе отца появилось раздражение, и он стал что-то выговаривать ей. Затем все быстро успокоилось.
— Бабушка будет жить с нами, — объявил отец. Мое сердце радостно запрыгало, и я прижался к бабушке Василине.
Вечером я рассказал о своем видении и своем сне. В глазах матери как всегда отразилась тревога, а отец, конечно, попытался найти естественное объяснение, которому, наверно, сам уже не верил:
— Это все твоя сверхвпечатлительность. И сверхъестественного здесь ничего нет. Просто ты близко к сердцу принял смерть нищенки, вот тебя и преследуют те видения, которые ты бессознательно рисуешь в своей голове.
Бабушка объяснила все иначе и проще:
— Вова, дитенок! Это душа ее не может успокоиться и обращается к тебе, божьему человеку, просит успокоить ее. Ты видел могилку сына ее. Значит, есть она. Это она тебе ее показала. Надо бы родственникам ее съездить туда, да ты говоришь, нет у нее никого… А я вот что сделаю. Я помолюсь за упокой ее души, свечку поставлю. И за упокой его души тоже помолюсь.
— Скажете тоже, мама! — недоверчиво фыркнула мать. Отец промолчал.
Бабушку поместили в каморку с Олькой. Она немного посидела еще с отцом и матерью, потом все позавтракали картошкой с квашеной капустой из нового засола и попили чаю. Бабушка есть не стала, только попила чаю с баранками и с колотым сахаром вприкуску и легла.
Вечером, когда я с улицы пришел домой, бабушка позвала меня:
— Вова, дитенок! Ноги болят, спасу нет. Посмотри, милок.
Я приподнял одеяло до колен. Ноги распухли, вены вздулись. Это были даже не ноги, а что-то бесформенно толстое с краснофиолетовым оттенком.
— Зачем же ты пешком шла? — опросил я. — Как же им не болеть? И без того маешься ногами, да еще пешком.
— Так, так, дитенок! — согласилась покорно бабушка.
Я стал водить руками от колен к ступням, потом попросил прикрыться рубахой, откинул одеяло, и руки мои поднялись чуть выше. Я чувствовал, как поток энергии шел к рукам и через руки к больным ногам бабушки, для меня этот поток был видимым, как и свечение вокруг бабушкиных ног с лиловым оттенком и множеством темных сгустков. Это мерцающее разноцветье медленно светлело, и лиловый оттенок менял свой цвет, становясь бледноголубым. Сгустки оставались, но из темнокрасных превратились в розовые. Я с радостью заметил, что опухоль спадает. Ноги стали приобретать нормальный живой цвет, а вены уже не выступают столь уродливо, а прячутся под кожу.
— Ну, как, баб? — спросил я, накрывая бабушкины ноги одеялом.
— Ангел, ангел божий! — повторяла бабушка, а глаза ее сияли тем счастьем сошедшей благодати, какое она всегда испытывала после общения с Богом, молясь усердно и искренне, как это делают только истинно верующие…
После того как я залечил гноившуюся рану на ноге деревенского мальчика Ванятки, чего не смогла сделать сама бабушка, умевшая лечить заговором, она совершенно серьезно зачислила меня в святые.
— Бог тебя отметил, дитенок! Он избрал тебя из многих. Недаром Аноха зовется «божий человек».
И бабушка попыталась поцеловать мне руку, но отец строго сказал:
— Это еще что, мама? — у отца даже голос изменился. — Чтоб я этого больше не видел. Никто его никуда не избирал. Парень как парень. А если у него такие способности, то Бог здесь не причем. Такие факты призвана объяснять современная наука.
Бабушка согласно кивала головой, но, конечно, оставалась при своем мнении.
В тот раз на родине отца, в глухой Брянской деревушке, куда отец повез меня с матерью после освобождения Брянской области, состоялась моя любовь к бабушке Василине. И эта любовь незримо и прочно соединилась с чувством любви к Родине, потому что там, в этой глуши меня сразили наповал дикие, уходящие в бесконечную даль и теряющиеся за горизонтом Брянские леса, и ручей вокруг холма, на котором строился новый дом, потому что в деревне, после партизанского противостояния немцам остались лишь обгорелые остовы печей, да землянки, в которых люди жили, как кроты.
Там, в бабушкиной деревне я налился вдруг силой и понял, что другой такой земли в мире больше нет и не будет.
Жить в деревне с каждым годом становилось все тяжелей. И через год отец привез из деревни брата с женой, потом приехала младшая сестра, а за ними потянулась постепенно другая родня. А когда умер дед Тимоха, бабушка заколотила дом и тоже подалась поближе к детям…
Боль отступила, и Василина, освобожденная на время от страданий, забылась коротким сном, а проснулась с мыслью о сыне Николае и невестке Зинаиде, у которых жила все это время. О разговоре, который возник у них перед тем, как «отфутболить» ее к Нюрке, она не знала…
— Вези матку к Нюрке, — сказала Зинаида мужу, когда они легли спать. — Пусть у нее поживет.
— Что так? — удивился Николай.
— А сил никаких моих больше нет. Уже что зря вытворять стала. — Зинка приподнялась на локте, пытаясь в темноте определить выражение лица мужа. — Опять кастрюлю с супом перевернула… Тряпку на плиту положила. Никак не пойму, откуда гарь идет. Глядь, — тряпка горит.