Трупный цветок

Он молча наблюдал, как Элоиза Кальдан доставала что-то из чёрной сумки, висевшей тут же на крючке рядом с холодильником.
– Мне не мерещатся призраки, – она подошла к нему и протянула два голубых конверта, – Анна Киль пытается что-то сообщить мне.
 
9
 
Анне пришлось долго ждать, когда снимут трубку.
Ей удалось отыскать одну из немногих сохранившихся в Дижоне старинных телефонных будок. Большинство будок уже давно демонтировали и заменили на… Да ничем их не заменили. По всему городу остались опустевшие, уродливые площадки, где из асфальта торчали обрезанные провода, похожие на жуткие произведения искусства ушедшей эпохи.
– Ник?
– Да.
– Это я.
– Да, я так и думал. Никто мне больше не звонит.
– Мне пришлось двинуться дальше. На север. Думаю, меня заметили.
– Заметили? Кто – он? – Голос звучал обеспокоенно.
– Нет, какая-то женщина. Может быть, нет ничего страшного. Но я не могла там больше оставаться.
– Анна, если ты увидишь его или кого-то, напоминающего его, беги со всех ног, ты поняла меня?
– Да.
– Я говорю серьёзно. Он не будет колебаться ни секунды, чтобы взять тебя на месте. Ты даже не представляешь, насколько опасен этот человек.
– Да нет, Ник, представляю, – произнесла она холодным тоном, – может быть, даже лучше, чем ты. Так что не говори со мной так, будто твоя задача – заботиться обо мне. Я не твоя дочь.
Наступила пауза, затем он осторожно спросил:
– Есть какие-нибудь новости? Ты отправила письмо?
– Я отправила два.
– Ладно, хорошо. Хорошо.
– Ты обещал мне информацию о месте, где он проводит отпуск.
– Да. Это отель «Grand Hyatt Martinez». В Каннах.
– Когда он туда приезжает?
– В начале июня на три недели. И так каждый год.
– Один?
– В основном да. По крайней мере, путешествует он один. Я не знаю, приезжает ли к нему кто-нибудь, пока он там…
Повисло неловкое молчание.
– А файлы? – спросила затем Анна.
– Остальное ты получишь, когда я получу своё, – сказал он. – Главное, позаботься, чтобы Элоиза оказалась в Париже.
– Слушай, Ник…
– Да?
– Тебя совесть не мучает?
Он засмеялся. Грустным, глухим смехом.
– Есть немного. А тебя?
Она задумалась на мгновение.
– Нет, – сказала она и повесила трубку.
 
10
 
Элоиза стояла у кухонной раковины, отмывая с пальцев чернильные пятна жёсткой щёточкой для ногтей. Парень из Национального центра судебной экспертизы попросил у неё перед уходом отпечатки пальцев.
– Чтобы исключить ошибку, – сказал он.
Отмыв руки почти дочиста, она взяла гроздь помидоров на веточке и два персика из миски на подоконнике и достала из холодильника большой шар моцареллы из буйволиного молока.
– Я сегодня практически ничего не ела, и, если это затянется ещё, я умру от голода, – сказала она Шеферу.
Не отрывая глаз от писем на столе перед собой, он махнул ей рукой, как бы говоря: пожалуйста!
Пока Элоиза мыла помидоры и персики и нарезала их, она украдкой наблюдала за ним. В нем было что-то настолько мощно мужское, что ей казалось, будто это Тони Сопрано сидит сейчас на её кухне. Как будто он вот-вот перейдёт на английский и заговорит, слегка пришёптывая, с крутым джерсийским произношением.
Он одновременно казался и очень требовательным, возможно даже грозным, и – в большей степени – добрым.
– А вы не голодны? – спросила Элоиза. – Может, тоже поужинаете?
Она положила пучок базилика и горсть листьев мяты на большую деревянную доску и стала их нарезать.
Шефер взглянул на продукты на кухонном столе и с сожалением покачал головой.
– Я бы с радостью, но мой доктор говорит, мне нужно повнимательнее относиться к тому, как я питаюсь.
– Дайте-ка угадаю… – Элоиза посмотрела на него, приподняв бровь. – Ваше внимание, скорее всего, чаще бывает приковано к огромным стейкам с кровью?
– Бинго!
Элоиза кивнула.
Круглый живот и румянец на щеках свидетельствовали, что он не имел привычки к здоровому питанию. Ещё он курил. Запах никотина чувствовался с противоположного конца кухни.
 
– Время уже вечернее, так что можете позволить себе глоток вот этого. – Она открыла холодный «Хейнекен» и протянула ему.
– Ну, раз вы уже открыли, – сказал он, беря в руки банку.
Элоиза разложила салат на блюде. Сверху полила первоклассным оливковым маслом, посыпала солью, перцем и мелко нарезанными травами.
Затем она села напротив Шефера и начала есть прямо с блюда.
– Что вы скажете о Кристофере Моссинге? Кажется, что вся его жизнь – это молочные реки и медовые берега, пока Анна Киль не пришла и не положила этому конец. Вы верите в такую глянцевую картинку или за ней что-то скрывается?
– В принципе всё говорит о том, что он просто был хорошим парнем. Насколько только можно им быть, когда ты юрист.
Его взгляд упал на салат.
– Скажите, вот это вы едите, когда умираете от голода? Немного фруктового салата и много сливочного сыра? Ни мяса, ни хлеба, ни чего-то ещё?
Элоиза пожала плечами.
– Я не очень люблю мясо.
Шефер неодобрительно поморщился. Затем покачал головой и продолжил:
– Моссинг был адвокатом защиты, поэтому, разумеется, ему приходилось защищать негодяев – богатых негодяев, прошу заметить, – и делал он это хорошо.
– Значит, могло быть много тех, кто имел на него зуб. Конкуренты, например. Разве у такого человека, как он, не бывает много врагов?
– Да, многим он не нравился по разным причинам. Но на убийство пошёл только один человек.
Элоиза задумчиво жевала.
– Правда ли, что после убийства она стояла перед камерой наблюдения на дороге у его дома и несколько минут смотрела в объектив?
Шефер сделала глоток пива, не сводя с Элоизы глаз.
– Угу.
– И нет ни малейшей вероятности, что вы можете ошибаться? Что Анну Киль обманули и кто-то просто пытается выставить её убийцей?
– Если представить, что кто-то вынудил её войти в дом, заставил её против своей воли убить Кристофера Моссинга, оставить свои отпечатки пальцев на орудии убийства, после чего измазать его в крови жертвы, то вы правы.
– Хмм.
Шефер покачал головой.
– Пожалуй, скажу так: я очень удивлюсь, если мы окажемся не правы.
Элоиза неуверенно кивнула.
– Но с какой стати ей это делать?
– С какой стати ей вообще делать что-то из того, что она сделала? Почему она убила его, почему она стояла и смотрела в камеру и почему она посылает вам письма сейчас, спустя столько времени – если принять на веру, что они действительно от неё?
– А у вас вообще есть версия? – спросила Элоиза. – Я имею в виду, относительно её мотивов.
– Окончательной нет. Но у неё, без сомнения, есть объяснение, зачем она сделала то, что сделала. Может быть, её привели туда голоса в голове. Может быть, она увидела Моссинга на улице или в очереди в супермаркете и убедила себя, что он – угроза, которую необходимо устранить. Но разумной причины, похоже, быть не может. Как вы, вероятно, читали в репортаже газеты «Ekspressen», Анна болеет уже долгое время, и несколько школьных психологов подтвердили, что это сильно изуродованная болезнью молодая женщина, которая уже в юном возрасте проявляла признаки психопатии. Кстати, это больше нельзя так называть. Сегодня это называется «диссоциальное расстройство личности» – надо, чтобы всё звучало красиво. Но не важно, как, черт возьми, это назвать, всё равно это ужасно.
– «Диссоциальное расстройство личности», – повторила Элоиза. Она подвинула к себе блокнот, лежавший на столе, и кликнула ручкой-автоматом. – Что именно это значит?
– Вот это вам лучше убрать. – Шефер кивнул на ручку. – Всё, о чем мы здесь говорим, не подлежит разглашению.
Элоиза закрыла блокнот и убрала его в сторону.
– Хорошо. Это не для разглашения. Что означает диссоциальное расстройство личности?