Всеволод Большое Гнездо из рода Мономаха. Византийские уроки Владимирской Руси

Так двухъярусное судно оборудовалось для безопасной транспортировки лошадей.
Реконструкция Джона Прайора

Исходя из здравого смысла выскажем предположение, что практичные жители речной страны остановились на варианте с одним ярусом весел: главным преимуществом такой галеи была небольшая осадка (полметра – порожняком, до полутора метров – с грузом), что делало это плоскодонное судно пригодным для плавания едва ли не по всем водным путям Руси – от малых притоков до великих рек и морского мелководья (шторм в открытом море плоскодонка с высокой осадкой, естественно, не выдерживала).
По крайней мере, во Владимире на Клязьме одноярусные галеи швартоваться могли. А ведь считается, что галерный флот в нашем Отечестве создал Петр I…

Галеи второй половины XII в.: двухъярусная (вверху) и одноярусная.
С миниатюр из «Анналов Генуэзской коммуны» (Annales Ianuenses), ок. 1160–1200 гг.
Национальная библиотека Франции.
Прорисовки В. Мондфельда (Wolfram Mondfeld)

Зачем Всеволоду понадобились маневренные боевые суда? Морских сражений Залесская Русь не вела, а для перевозки грузов, транспортировки ратников и лошадей по рекам вполне хватало привычных насадов, наиболее крупные из которых оснащались не только мачтой с парусом, но и палубой. Мы вправе предположить, что быстроходные галеи предназначались не для речных круизов, а для сопровождения судов, перевозящих товары по Каспийскому морю. Всеволод Юрьевич не сомневался: выгодный мир будет заключен, и продолжением похода на Биляр станет торговая экспедиция на Каспий… Разумеется, это только гипотеза. Но очень естественно вписывается она в контекст доподлинно известных событий. Не владимирские ли галеры пополнили число кораблей, плававших из Саксина в Амуль и обратно?
 
Тонкости стилистики
Проводимая владимирскими князьями восточная политика оправдалась в исторической перспективе. Продлив в 1229 г. мирный договор с Владимиро-Суздальской землей, Волжская Булгария смогла сосредоточить все ресурсы для борьбы с монголо-татарским нашествием. И в течение нескольких лет сковывала значительные силы захватчиков, отсрочив тем самым их натиск на Русь. Немало мусульман-булгар нашли тогда пристанище в православных русских землях. По сведениям В. Н. Татищева, после взятия «Великого города» монголами, «отъ плѣненія Татарскаго многіе Болгары избѣгши, пришли въ Русь, и просили, чтобъ имъ дать мѣсто. Князь Великій Юрій вельми радъ сему былъ, и повелѣлъ ихъ развести по городамъ около Волги и въ другіе» [239]. Остается только сожалеть, что восстановленные добрососедские отношения между двумя странами не переросли в оборонный альянс. Но причина тут вовсе не в «иноверии» булгар. Даже свои, православные, русские земли не могли сплотиться перед лицом великой угрозы, что уж говорить о союзе с чужой землей.
Проблема же иноверия была в ту пору совсем не так остра, как представляют некоторые литераторы сегодня. Судите сами. В рассказе владимирского летописца о походе Всеволода семь раз встречается этноним «булгары» и его производные. И только единожды упоминается конфессиональная принадлежность противника, причем не в начале повествования, что было бы логично, а ближе к его концу, при экспрессивном описании контратаки белоозерцев: «…а наши погнаша сѣкуще поганыя Бохмиты» [240].
В этих словах, вопреки мнению тех, кто усматривает в них обидный смысл, нет ничего оценочного. «Бохмиты» – значит магометяне (от имени пророка Мохаммеда, неточно записанного древнерусскими книжниками как Бохмит), а «погаными» (от лат. paganus – «сельский, провинциальный») на крещеной Руси называли не только язычников, но и всех иноверцев, и это слово было стилистически нейтрально. Летописец как бы спохватился, что чуть не забыл отдать дань православной книжной традиции…
В том, что процитированный фрагмент предложения – не более чем фигура речи, убеждает и подчеркнуто поэтическое строение фразы, пронизанной внутренними созвучиями: «наши» – «погнаша» – «поганыя». Вспомним знаменитое: «Съ зарания въ пятокъ потопташа поганыя плъкы половецкыя…» [241]. Налицо совпадение грамматических структур и сходство художественных приемов. Владимирский летописец, вероятно, знал «Слово о полку Игореве» [242] и мог воспользоваться стилистической находкой его автора.
Когда военную экспедицию, затеянную по причинам отнюдь не духовного порядка, называют крестовым походом лишь потому, что в ней участвовали представители христианской цивилизации, а их противники принадлежали к исламскому миру, – это не речевая вольность, не публицистический изыск, но прямая подмена понятий. Небезобидная – как всякое искажение реальности. В общественном сознании сложился далеко не ангельский образ воина-крестоносца [243], и столь нехитрым приемом стереотипы восприятия этого образа переносятся на русских ратников.
Андрей Боголюбский и Всеволод Большое Гнездо – современники Фридриха Барбароссы и Ричарда Львиное Сердце. Будучи политиками и полководцами, властители Северо-Восточной Руси тоже не всегда выступают в белых ангельских одеждах – чаще мы их видим в боевых доспехах. И кресты на русских воителях, безусловно, есть – но только нательные. Приписывать же им идеологию вождей крестового движения неправомерно. Никаких религиозных целей русские походы в Булгарию не преследовали, никаких захватов ее территории организаторы этих походов не планировали. Имели место военно-торговые предприятия. Военные – потому что для стабилизации обстановки требовалось проявить силу. Торговые – потому что главной задачей было возобновление беспрепятственного провоза товаров. И среди них не в последнюю очередь – тонкой северной пряжи, полотна и платья, в которое с равной охотой наряжались и христиане, и мусульмане.