Совок 6 (СИ)

Дело оставалось за малым. Найти или придумать повод, используя который, можно было бы взять гражданина Фесенко за яйца. И убедить пока еще неизвестную Мысину Т.С. не лезть в дела Васи Фесенко. Даже, если предположение Станислава, что она приходится последнему тещей, окажется верным. Меня смущало лишь одно обстоятельство. Гражданка Мысина Т.С. настоятельно утверждала в своей жалобе, что никаких бумаг Фесенко, после посещения его милиционером в больнице, он не подписывал.
— То, что он твоей крови не жаждет, это хорошо! — рассуждал я вслух, — А вот то, что в этом деле имеется неизвестная и покамест, никем неконтролируемая баба, это плохо!
— Придется тебе с этим Фесенко еще раз встречаться, — обрадовал я опера, доедающего то, что я совсем недавно простодушно считал своим утренним завтраком, — Но сначала ты сразу после утреннего совещания в своем отделении поедешь в информцентр УВД. И вытащишь оттуда всё, что на этого Фесенко есть! А заодно и гражданина Барсукова Виктора там же проверишь по учетам! Понял?
— Понял, — грустно вздохнул Станислав, с сожалением оглядев пустую тарелку.
— Лизавета! — громко позвал я урюпчанку.
Та всё никак не могла оторваться от горы тряпок, которые она, разложив на полу и кровати, непрерывно перебирала и примеряла.
— Чего? — косясь на Гриненко, появилась в дверном проёме Лиза, — Еды больше нет!
— Еду мы завтра купим! — пообещал я, — Ты иди сюда, садись! — я придвинул ей ногой стул, — Давай-ка, расскажи нам с дядей Стасом про Барсукова. Всё, что мне раньше рассказывала и, если еще что-то вспомнила, то тоже всё расскажи!
  
Глава 19
 
Елизавета послушно устроилась на стуле и вопросительно уставилась на меня.
— Чего смотришь? Рассказывай! — поторопил я девчонку, — Чтобы этого Барсукова наказать, нам про него, как можно больше знать надо! Поэтому вспоминай всё!
Лизавета сосредоточилась и, окончательно утратив позитив, начала повествование. Слово в слово, повторяя то, что я уже знал от неё. Когда она закончила, мы со Стасом начали перекрёстный опрос. Лиза отвечала намного спокойнее, чем в тот раз, когда я её впервые расспрашивал. Оно и немудрено. За то время, которое эта худоба у меня квартировала, она из испуганного зверька постепенно превратилась в обычного подростка. Или, в почти обычного. Уже даже перестав стесняться, когда я её заставал у открытого холодильника. И не шарахалась от меня, когда попадалась мне в полутемном коридоре.
— Вы тут поговорите, а я пока пойду, с документами поработаю! — встал я и покинул кухню.
Иногда такой прием срабатывает и опрашиваемый человек либо что-то вспоминает, либо просто становится откровеннее и разговорчивее. Я для Лизетты уже не совсем посторонний, а Стас абсолютно чужой. И от того его оценочные суждения для неё могут представляться в фиолетовом цвете. Может, еще, что ему расскажет или еще что-то вспомнит.
Повторно листая в зале гриненковский отказной, я невольно вспомнил слова Натальи о суицидных устремлениях оперов и вынужден был с ней в какой-то степени согласиться. И в самом деле, права девка, сами себе они яму копают! Материал был собран торопливо и неряшливо. А постановление об отказе в возбуждении уголовного дела и вовсе не выдерживало никакой критики. Будь я прокурорским, я бы тоже изошел желчью. Но не был я прокурорским, а, наоборот, был я опером. И потому понимал объективную и до обидного суровую реальность. Понимал, что по-другому зачастую и быть не может. Далеко не всегда такой вот отказной является признаком злого умысла или нежелания работать. От оперов при сдаче дежурства часто требуют раскрытия преступления, совершенного в их дежурство. Область и город периодическими волнами дрючат начальника РОВД и его зама по опер. А они по нисходящей стимулируют копчик подчинённым. И, если ты не смог раскрыть или затоптать баранку, то, будь добр, положи утром на стол руководства отказняк. А чудес в этом мире и уж, тем более, в раскрытии преступлений не бывает. Или почти не бывает. И вот он, результат! Оперу в дежурные сутки некогда вникнуть и как следует обложиться спасительными бумажками. Постановление обстоятельно обдумать и грамотно его сформулировать, ему тоже некогда. И потому, милости просим на жертвенный камень, товарищ оперуполномоченный!
 
— Проводи меня, покурим на улице, — как подошел Стас, я, увлёкшись его же макулатурой, не заметил, — Опять домой среди ночи попаду! — тоскливо вздохнул он, — Как есть, выгонит меня Маринка! И дочек только спящими вижу. Может, ну её на хер, такую работу? — как-то всерьёз и совсем нерадостно взглянул мне в глаза загнанный опер. И не дожидаясь ответа, пошел в прихожую одеваться.
На улице было тепло. Тепло и хорошо. Настолько, насколько хорошо и уютно бывает майским вечером.
— Ты прав, эту сволочь сажать надо! — прикуривая вонючую сигарету из красной мятой пачки, произнёс Гриненко, — Этот гад её задрать хотел, вот она и сбежала на улицу жить. — И еще говорит, что у него в шифоньере военная форма висит. Какие погоны и петлицы, она не знает. Не разбирается в них. Но военного барахла, говорит, у него много. Значит, он отставник и, что служил долго.
Мозжечок мгновенно заледенел лютой ненавистью. Чертовски захотелось достать из нычки воронцовский ПМ и прямо вот этим тихим весенним вечером навестить военного Виктора. Причем, если и использовать пистолет при проведении мероприятия, то только для антуража и убедительности в первые минуты знакомства.
Однажды я видел педофила после постигшей его кары, исполненной в небюрократическом формате. С намотанными вокруг шеи кишками и с собственным свистком во рту. Что-то подобное хотелось воспроизвести и с гражданином Барсуковым. Доподлинно удостоверившись предварительно в его нечеловеческой сущности.
Загасив в кипящем возмущенном разуме юношеские эмоции, я настроился мыслить с максимальной трезвостью ума себя прежнего.
— Всё, что раньше обговорили, ты завтра сделаешь по плану. Но в обратной последовательности. После оперативки сразу едешь в колонию-поселение, из которой Фесенко освобождался. Там ты очень качественно общаешься с опером, под которым он ходил. Если опер на контакт не пойдет, тогда встречаешься с отрядником. И уже с ним доверительно общаешься! Держи! — я достал из бумажника четвертак.
— Сам не пей! — приказал я Стасу, — В том смысле, что не более двух полтинников!
Вовремя уточнил я, справедливо додумав, что не получится доверительного разговора с УИНовским опером или начальником отряда. Если совсем с ними не выпить. Да и не станет пить в одиночку тот опер или отрядник в присутствии коллеги с воли.
— В случае облома на "посёлке", не теряя времени, валишь в ИЦ! Выгребаешь всю фактуру на Фесенко и, обязательно, на Барсукова. Если таковая там окажется.
Гриненко внимательно слушал инструкции. Перечить или умничать он благоразумно не пытался. Правильно оценивая обстановку и свою в ней роль, он молчал и внимал.
— А, чтобы всюду успеть и перед начальством не спалиться своим долгим отсутствием, возьмёшь мою машину. Мне она до обеда не понадобится. Ты водишь машину? Права есть?
— Есть права. И машину вожу! — немного повеселел Гриненко, — Если на колёсах, то тогда, конечно! Тогда я завтра везде успею! И, это.. Серёг, может, ты сам с Фесенко поговоришь? Бздит он меня почему-то!
Высовывать свои уши в стасовском косяке мне совсем не блазнило. И без того накопилось много черных шаров в моей служебной биографии. Особенно за последнее время. Но уж коли взялся за гуж…
— Ладно, завтра вместе его с работы встретим, — пошел на поводу я у косячного товарища, — Ты вот, что, ты девкам в Информцентр шоколадок что ли купи. А еще лучше, торт. Точно! Заедь в кулинарию на Гагарина и самый большой торт им возьми! И еще запрос с красной полосой на Фесенко с утра заготовь. Мало ли! Только, если что-то будет, ты им штамповать этот запрос не давай, назад его забери. Нам с тобой просто сам факт знать надо, официальщина нам ни к чему! Поэтому следов в ИЦ не оставляй!