Мы совершенно не в себе

Дорис примостилась на полу, у позолоченных пальцев Скалли, обхватив колени руками.
В разговоры по внутренней связи вливается олдскульный рок-н-ролл: отец Дорис стоит у витрины с деликатесами, перебирает один за другим сыры, подносит их к носу и горланит что есть мочи. “Mama told me not to come”. Или “Wake me up before you go-go” [11].
– Может, он гей? – предположила Скалли. – По-моему, похоже.
– Однажды за ужином он вдруг, на ровном месте спросил, уважаю ли я его, – сказала Дорис. – Ну и что он рассчитывал услышать, интересно?
Она повернулась ко мне:
– А твои родители? Тоже, наверное, зачетные психи?
Я уловила заговорщический намек. Ясно, мы всей командой заполняем тишину, чтобы Эбби не жалела о своем рассказе. И теперь моя очередь.
Но я упустила мяч. В ушах еще звучал голос Эбби: “И вот одна психованная сестра берет и все портит”, и слова Дорис доносились до меня так, будто кто-то пытался докричаться через гул штормящего моря.
– Да не особенно, – сказала я и умолкла, чтобы не распространяться о родителях. Которые, в конце концов, обычны настолько, насколько может быть обычной пара, воспитывающая шимпанзе как ребенка.
– Везет тебе, ты такая нормальная, – сказала Скалли, и все согласились.
Как я их развела! Какая победа! Очевидно, мне удалось-таки стереть все эти мелкие признаки, все отличительные свойства личного пространства, фокусного расстояния, выражения лица, лексикона. Очевидно, чтобы считаться нормальной, достаточно не показывать симптомов обратного. Мой план – уехать за полстраны и больше ни с кем не говорить – сработал на ура.
Только теперь нормальность не казалась мне такой желанной. Теперь нормальным считалось странное. А я не просекла. И не вписывалась по-прежнему. И по-прежнему не заводила друзей. Может, просто не знала как. Практики-то у меня точно не было.
Может быть, дружбе препятствовало мое упорное старание ни перед кем не раскрываться. Может, все те люди, которые входили в мою комнату, и были друзья, просто я этого не понимала, потому что ждала большего. Может, дружба не такая серьезная вещь, как мне представлялось, и на самом деле друзей у меня была куча.
Но логически следует иное. Меня не позвали на озеро Тахо кататься на лыжах вместе со Скалли и всей теплой компанией первокурсников. Я узнала об этом позже: в моей комнате и в моем присутствии о планах предусмотрительно не говорили. В поездке Скалли подцепила парня постарше из Калифорнийского политехнического, он провел с ней ночь, а наутро отказался даже разговаривать. Это обсуждалось так живо, что донеслось и до моих ушей. Скалли заметила, что я прислушиваюсь.
– Мы подумали, тебе будет неинтересно. Ты же из Индианы – зачем тебе куда-то ехать любоваться снегом.
Искусственный смех, глаза бегают, как пин-больные шарики, щеки пламенеют. Ей было так неловко, что я даже посочувствовала.

Если вы учились в колледже и выбрали курс “Введение в западную философию”, то, скорее всего, знакомы с концепцией солипсизма. Согласно ей, реальность существует только в вашем сознании. Следовательно, уверены вы можете быть только в том, что вы сами – мыслящее существо. Все остальные могут оказаться пустоголовыми марионетками, которыми управляют инопланетные хозяева или там собачьи блохи, а может, они и сами по себе пляшут. Обратное вам никогда не доказать.
Ученые решили проблему солипсизма благодаря стратегии, получившей название “заключение к наилучшему объяснению”. Это дешевый ход, и он никому не нравится, за исключением разве что тех самых инопланетян.
Скажем, я не могу доказать, что отличаюсь от вас, но это мое наилучшее объяснение. Я делаю заключение об этом отличии, исходя из реакции других людей. Полагаю, причина в моем воспитании. Умозаключение и допущение, дым и желе – на таком дом не построишь. По сути, я говорю вам, что чувствую свою непохожесть на других.
Но и вы можете чувствовать себя непохожим на других.
У шимпанзе дружба длится около семи лет. Скалли и я делили комнату девять месяцев. Ни разу не ссорились всерьез и не скандалили. А потом собрали вещи и отчалили в разные стороны и больше никогда не общались. Скажите Скалли “до свидания”. Мы не встретим ее раньше 2010 года: она пришлет мне запрос на дружбу в Фейсбуке, непонятно зачем, и сказать ей будет особенно нечего.

На втором курсе я стала снимать квартиру на пару с Тоддом Доннели, прочитав его объявление на доске в супермаркете. Тодд был третьекурсник, искусствовед, симпатичный тихий мальчик, верил людям на слово – опасный, но благородный способ жить в этом мире. Я слушала про его папу-ирландца, от которого он унаследовал веснушки, и маму-японку (от нее – волосы) гораздо чаще, чем он – про моих родителей, но все равно он узнал больше, чем другие. К тому времени я уже сообразила, как должна говорить о своей семье. Нет ничего проще. Начиная с середины.
Однажды вечером Тодд каким-то таинственным путем раздобыл мультфильм “Человек в железной маске” производства австралийской “Бёрбэнк филмз”. Пришла его тогдашняя девушка Элис Хартсук (дурак, как он мог ее отпустить). Они устроились по разные стороны дивана, сидели ногами к середине и шевелили пальцами. Я легла на коврике, бросив себе подушек. Мы приготовили попкорна в микроволновке и ели, а Тодд рассуждал о мультипликации вообще и стиле студии “Бёрбэнк” в частности.
Вы знаете эту историю. Один близнец – король Франции, другого бросили в Бастилию и заставили носить железную маску, чтобы никто не видел его лица. Все королевские качества – у брата-узника. Настоящий король – настоящая сволочь. Где-то в середине мультика – чудесный танец и фейерверки в небе. Почему-то именно в этот момент я обнаружила, что не могу дышать. По телевизору – пируэты, арабески и дождь золотых звезд. На полу – я, вся в поту, сердце вскачь, хватаю ртом воздух и не могу вздохнуть полной грудью. Я села, и комната погрузилась во мрак, медленно вращаясь вокруг меня.
Элис сунула мне пустой пакет от попкорна и дала инструкцию в него дышать. Тодд сполз на пол у меня за спиной, почти обхватив меня ногами, и принялся растирать мне плечи. Что очень щедро, потому что он был не любитель тактильных контактов, а мне нравятся прикосновения – это во мне обезьянье.
Массаж плеч подействовал расслабляюще, и я заплакала, все еще дыша в пакет, отчего в моих рыданиях слышались манящие звуки океана: то шум волн, то зов тюленей.
– Ты в норме? – спросил Тодд, и зачем люди это спрашивают, когда ясно, что нет. – Что случилось?
Его пальцы разминали сзади мою шею.
– Ты в норме? – спросила Элис. – Нам позвать кого-нибудь? Что случилось?
Я честно не знала. И не хотела знать. Что-то восстало из склепа, и мне абсолютно точно не хотелось видеть, что именно. И досматривать “Человека в железной маске” тоже. Все в порядке, сказала я, мне уже легче, понятия не имею, что меня вырубило. Извинилась и ушла к себе, где легла и снова заплакала, только тихо, чтобы не расстраивать еще больше Элис и Тодда.