Френдзона для бэдбоя

И я не хочу быть той, кто держит камень на сердце или за пазухой. Хочу быть снова собой. Наивной девчонкой, что верила когда-то словам и клятвам, не ждала предательства, не предавала сама. Не мыслила кого-то другого рядом с собой.
Бревенчатая постройка пронизывает осенней сыростью. Дымный шлейф догорающей неподалёку листвы не в силах перебить запах многолетней пыли. Странное сочетание, но мне нравится. Оно бередит что-то внутри, не отболевшее, давнее.
Привыкшими к темноте глазами читаю на мужском лице игру эмоций, потому что говорить о чём-то сейчас невозможно: губы заняты и мысли путаются.
Макс словно обезумел.
Я точно невменяема.
Тишина рассеивается лишь шелестом сминаемой одежды, громким дыханием, влажным шёпотом поцелуев.
— Замёрзла?
— Не знаю…
Нетерпеливые пальцы впиваются в предплечья, поднимаются вверх, оставляя за собой пылающие полосы. Близость его тела кружит голову. Покрытая мурашками кожа плавится под сильными руками.
— Дай рассмотреть тебя… — Живые кандалы на моих запястьях заставляют откинуться на мешки, теснее обвивая ногами его талию. — Вот так, Мари… Не зажимайся.
Макс продолжает оттягивать мои запястья до лёгкой боли в мышцах, и я послушно выгибаюсь дугой в пояснице. Запрокидываю голову, открывая шею для жадных поцелуев.
Сквозняк зализывает влажные дорожки и прикусы, оставленные его алчным ртом. Меня потряхивает от перепада температур.
— Иди ко мне, согрею… — проскальзывает горячим воздухом по искусанным губам.
Обоюдное нетерпение гасит в зачатке любые проявления нежности. Лавина выстраданного, острого, долгожданного, не даёт вздохнуть. Будто сорвавшись с цепи, беспорядочно цепляемся друг за друга, жертвуя осмысленностью в угоду страсти. И это первобытно. Где-то даже отталкивающе, но необходимо той глухой к условностям потребностью, с какой утопающий хватает воздух. Потому что промедление пытке подобно. Или смерти равно. Или и то и другое. Выяснять не берусь.
Жёсткая мешковина натирает спину и тяжесть накрывшего меня собой Макса это только усиливает. Кожа саднит, гудят натянутые мышцы, нервы искрят на каждую секунду промедления. От напряжения звенит каждая клеточка. Не от дискомфорта, нет. И даже не от холода. Нас обуял животный голод, что расползается по всему телу, нещадно ломает каждую кость.
Но Макс не тот, кто будет долго топить в сиропе, прежде чем взять своё. Ему не привычно сдерживаться. Ему вообще несвойственно чем-то себя ограничивать. И всё же то, что он со мной вытворяет — это что-то запредельное. Бесстыдное, как его непосредственность. Неистовое, как его ярость. Ошеломляющее, как его раскаянье.
Лицо нещадно пылает, когда Макс замирает, прижимаясь лбом к моему лбу.
Громко втягивает воздух, словно перед решающим рывком…
Коротко выдыхает мне в приоткрытый рот…
И я захлёбываюсь от острого чувства единения.
Простые движения и ритмичное перекатывание мышц топят в удовольствии. Это даже не физика, а что-то происходящее на уровне духовных материй. Какой-то невидимый ток, что полосует нервы, оставляя рубцы расцветать эндорфинами.
Жарко. Торс Макса блестит в полумраке, покрытый испариной. На плечах набухают алые борозды, вероятно, оставленные моими ногтями. Не помню, когда его пометила, но результат приятен до одури. Он напрочь сносит концентрацию, осознанность, всё.
Запах мужских духов в тепле распускается, перебивает горечь дыма и терпкую сладость айвы. Тем давним октябрём Макс пах точно так же. И вот эта тонкая нить, связывающая настоящее с прошлым, резко натягивается, выворачивая меня душой наизнанку.
Лёгкие сжимаются то ли в стоне, то ли во всхлипе, то ли в полном дикого восторга крике. Потому что ещё никогда, никогда в жизни мне не было так хорошо! Никогда я ещё не растворялась в другом человеке вот так — без остатка.
— Макс… Боже… — еле слышным выдохом.
Обмякаю под ним с закрытыми глазами, досматривая, как медленно тает вспыхнувшее под веками зарево.
Макс замирает. Весь дрожит, как дрожала я от эмоций в наш первый раз.
— Продолжим? Или сначала хочешь прийти в себя?
Загнанно дышу, пытаясь сфокусировать на нём плывущий взгляд и собрать в кучу ошмётки мыслей.
— Что? — спотыкаюсь на одном-единственном связном слове, с трудом срывающимся с непослушного языка.
И неотрывно смотрю на его рот, намереваясь прочитать по губам, если слух опять подведёт.
— Говорю, Ксюша нас не потеряет, если мы сразу перейдём ко второму желанию?
— Она спит.
Макс ничего не отвечает. Просто медленно обводит губами горящие скулы. Заново по капельке, по миллиметру вдыхает жизнь в моё тело, как будто напрочь потерявшее чувствительность.
Не подозревала, но…
Удовольствие такой силы размазывает.
Наша близость как встреча после долгой разлуки. Первый раз — череда хаотичных объятий, слепящий восторг, оглушающий пульс. Получилось больше надкусить, чем распробовать.
Второй — не менее пылкий, но всё же диалог. Прислушиваюсь к себе, присматриваюсь, что нравится ему. Уже не так торопливо… по крайней мере, поначалу. Ведь заканчивается всё сбитым вхлам, хрипящим у обоих дыханием и просыпавшимся из крайнего мешка зерном.
Третий… третий это больше про эстетику. Эстетику обнажённых душ.
    
А кот совсем не страшный
Разобравшись с безнадёжно измятой одеждой, убираем устроенный бардак и выходим на улицу. Объятый сумерками двор продирает внутренности тревогой.
Это как мы так безответственно выпали из реальности? Ребёнку без присмотра хватит пары секунд, чтобы изрисовать все обои древнекитайскими кракозябрами, а тут времени прошло — на что угодно хватит!
Но Ксюша девочка смышлёная, Ксюша молодец. Хозяйничает деловито на кухне, вся такая умильная в припорошенном мукой переднике, по локоть в тесте и черничном джеме.
— Что у нас на ужин? — бодро спрашивает Мартышев, будто не он только что выскочил из моей пустой спальни с белым как мел лицом.
— Пирог. — Дочурка сдувает с носа прядь волос и с укоризной осматривает наш, мягко говоря, помятый внешний вид. — А где вы были?
— Да, где мы были? — Вопросительно смотрю на Макса.
— Айву собирали, — моментально находится он. Вот и верь потом его честным глазам.
— С дерева упали?
Если бы я чуть хуже знала свою дочь, сочла этот вопрос за лютый стёб. Но, слава богу, все дети по природе своей прямолинейны и любознательны. Ксюша не исключение.
— Упали, ага. Пару раз… — закашливается Мартышев, пряча смех в кулаке. — Мари, у меня в машине сумка с вещами, покажешь, где можно привести себя в порядок? А то боюсь твой отец меня, работничка, не только морально разочек уронит.