Увечный бог. Том 1

– Человек может. А почему не весь мир? – Снег и ветер не обращали внимания, их жестоким ответом было безразличие.
Между скал ветер стихал, и дым щекотал ноздри. В лагере было голодно, а вокруг – белым-бело. И все же имассы продолжали петь свои песни.
– Не поможет, – пробормотал Удинаас, выдохнув пар. – Нет, друзья. Смиритесь, она умирает, наше дорогое маленькое дитя.
Интересно, знал ли Силкас Руин все заранее. Знал ли о неминуемом поражении.
– В итоге умирают все мечты. Уж мне-то должно быть известно. Мечтай о сне, мечтай о будущем; рано или поздно приходит холодный, жестокий рассвет.
Пройдя мимо засыпанных снегом юрт, хмурясь от песен, доносящихся из-за кожаных пологов, Удинаас двинулся по тропе, ведущей к пещере.
Грязный лед покрывал зев пещеры, как застывшая пена. Воздух внутри был теплый, влажный и пах солью. Удинаас потопал ногами, стряхивая снег с мокасин, и пошел по извилистому коридору, касаясь каменных стен пальцами расставленных рук.
– Ох, – произнес он еле слышно, – да ты холодная утроба, да?
Впереди он услышал голоса – или, вернее, один голос. Прислушивайся к своим чувствам, Удинаас. Она остается непреклонной, всегда непреклонной. Полагаю, вот на что способна любовь.
На каменном полу остались старые пятна – вневременное напоминание о пролитой крови и утерянных в этом несчастном зале жизнях. Удинаас почти слышал звон мечей и копий, последний отчаянный вздох. Фир Сэнгар, я готов поклясться, что твой брат стоит там спокойно. Силкас Руин мало-помалу отступает; на лице – выражение недоверия, словно маска, которую он никогда прежде не надевал и которая совсем ему не подходит.
Онрак Т’эмлава стоял справа от жены. Улшун Прал присел на корточки в нескольких шагах слева от Килавы. Перед ними возвышалось усохшее болезненное здание. Умирающий Дом, твой котелок оказался с трещинкой. Она была дурным семенем.
Килава повернулась к появившемуся Удинаасу; ее темные звериные глаза сузились, как у кота, готового прыгнуть на добычу.
– А я думала, ты уплыл, Удинаас.
– Карты никуда не ведут, Килава Онасс, как наверняка убедился лоцман. Что может быть печальнее, чем пошедший ко дну корабль? – заговорил Онрак. – Друг Удинаас, я рад твоему мудрому решению. Килава говорит о пробуждении яггутов, о голоде Элейнтов и о руке форкрул ассейлов, которая не дрогнет. Руд Элаль и Силкас Руин исчезли – она не чувствует их и опасается худшего.
– Мой сын жив.
Килава подошла ближе.
– Откуда тебе знать?
Удинаас пожал плечами.
– Он получил от матери больше, чем могла представить сама Менандор. Когда она столкнулась с тем малазанским волшебником, когда пыталась собрать все силы; да, в тот день было много смертельных сюрпризов.
Его взгляд упал на черные пятна.
– Что случилось с нашей героической победой, Фир? Со спасением, ради которого ты отдал жизнь? «Если бы не моя преданность делу и полная самоотдача, стоять бы мне со склоненной головой перед судом всего света». Но мир судит жестоко.
– Мы собираемся покинуть эти края, – сказал Онрак.
Удинаас бросил взгляд на Улшуна Прала.
– Ты согласен?
Воин в ответ неопределенно помахал рукой. Удинаас хмыкнул. Рука говорит невнятно. Смысл тут в его позе – сидящий на корточках кочевник. Никто не боится идти открывать новые миры. Странник меня побери, такое простодушие колет прямо в сердце.
– Вам не понравится то, что вы найдете. Самый злобный зверь этого мира не устоит против моего рода.
Он взглянул на Онрака.
– Как думаешь, что это был за ритуал? Тот, что украл смерть у вашего народа?
– Его слова больно ранят, – прорычала Килава, – но Удинаас говорит правду. – Она снова повернулась к Азату. – Мы можем защитить врата. Можем остановить их.
– И умереть, – отрезал Удинаас.
– Нет, – возразила Килава, поглядев на него. – Ты уведешь отсюда моих детей, Удинаас. Уведешь в свой мир. А я останусь.
– Килава, мне показалось, ты сказала «мы».
– Призови своего сына.
– Нет.
Ее глаза вспыхнули.
– Найди кого-нибудь другого для своей последней битвы.
– Я останусь с ней, – сказал Онрак.
– Нет, не останешься, – зашипела Килава. – Ты смертный…
– А разве ты – нет, любимая?
– Я – заклинательница костей. Я принесла Первого Героя, который стал богом. – Ее лицо исказилось, хотя глаза оставались стальными. – Муж мой, я, конечно, соберу союзников для этой битвы. Но ты… ты должен уйти с нашим сыном и с Удинаасом. – Она ткнула когтистым пальцем в летерийца. – Веди их в свой мир. Найди им место…
– Место? Килава, они как звери моего мира – мест не осталось!
– Найди.
Ты слышишь, Фир Сэнгар? Я все-таки не стану тобой. Нет, я стану Халлом Беддиктом – другим обреченным братом. «Иди за мной! Слушай мои посулы! Умри».
– Места нет нигде, – сказал он, и его горло сдавило горем. – Мы никогда ничего не оставляем в покое. Никогда. И пусть имассы заявляют, что освобождают земли, да – это только до тех пор, пока кто-нибудь не положит на них жадный глаз. И начнет вас убивать. Сдирать кожу и скальпы. Отравлять вашу пищу. Насиловать дочерей. И все – во имя умиротворения, переселения и прочего бхедеринового дерьма иносказаний, какое им придет в голову. И чем быстрее они вас всех укокошат, тем лучше для них, причем они мигом забудут, что вы вообще существовали. Чувство вины – сорняк, который мы выдергиваем первым делом, чтобы милый сад цвел и благоухал. Так и есть, и нас не остановить – ни за что и никому.
Взгляд Килавы оставался спокойным.
– Вас можно остановить. И вас остановят.
Удинаас покачал головой.
– Веди их в свой мир, Удинаас. Сражайся за них. Я не собираюсь здесь пасть. А если ты воображаешь, что я не в состоянии защитить своих детей, значит, ты меня не знаешь.
– Ты осуждаешь меня, Килава.
– Призови своего сына.
– Нет.
– Тогда ты сам осуждаешь себя, Удинаас.
– Будешь ли ты так же хладнокровна, когда моя судьба распространится и на твоих детей?
Когда стало ясно, что ответа не последует, Удинаас вздохнул и, повернувшись, пошел на выход, в холод и снег, в белизну и застывшее время. И к его ужасу, Онрак двинулся следом.
– Друг…
– Прости, Онрак, я не скажу ничего полезного – ничего, что могло бы поднять настроение.
– И все же, – пророкотал воин, – ты считаешь, что знаешь ответ.
– Это вряд ли.