Соврати меня

– Потерпи... не будем торопиться, – веду носом вдоль бьющейся на шее жилки, вдыхая как можно глубже тёплый неуловимый аромат, и убеждаюсь, что дико погорячился. Меня кроет от её запаха, а близкое к помешательству состояние совсем не располагает к долгим прелюдиям.
Хрипло рассказываю ей на ухо, что именно мечтал сделать с ревнивой девчонкой, пока она в танце так безрассудно тёрлась о меня задом. Прямым текстом рассказываю, во всех подробностях: смачно, грязно. Аж самого продирает до мозга костей. При этом Машка так сладко и умоляюще подо мной стонет, что дышать становится совсем тяжело, а смутные проблески навязчивого "нельзя" меркнут, сметаемые не столько буйным темпераментом, сколько какой-то заполошной потребностью успеть отобрать, присвоить.
И всё-таки нужно отдать должное остаткам здравомыслия – в момент, когда мои пальцы поддевают резинку её шорт, осознание ударяет с такой силой, что цепенеет тело.
Даже если не принимать в расчёт, что Маша девушка друга – единственного, лучшего, верного, мать его друга – портить её так и сейчас абсолютно неприемлемо. Она достойна лучшего, несмотря на пылкий обоюдный энтузиазм. Хотя бы потому что малышка пьяна в дымину и завтра в лучшем случае вспомнит разве что, кто из нас двоих, я или Исаев, стал у неё первым.
Я никогда не заглядывался на Димкиных пассий, и никогда так низко не пользовался чужим состоянием. Так было, есть и будет. Хотя соблазн велик. Практически непреодолим.
– Хочу тебя, паучонок... Умереть как хочу. Но нельзя нам.
Резко отстранившись, сажусь к Маше вполоборота, натягиваю продезинфицированную вместе с её царапиной футболку и жду, когда пелена перед глазами немного сойдёт, а мышцы прекратят трещать от напряжения.
Глянув в раскрасневшееся растерянное лицо, молча поправляю на ней одежду и укладываю под одеяло. Поколебавшись, но всё-таки проиграв в итоге неравный бой дурости с разумом, быстро целую пушистые ресницы. Сухими они мне нравятся больше.
Скорость, с которой Машка засыпает, убеждает меня, что я всё сделал правильно. Она наверняка не отдавала себе отчёт в реальности происходящего, вот как улыбается безмятежно во сне. А я курю, сидя на подоконнике, и тяжело дышу, ругая на чём свет стоит свою несдержанность. Это тупик. Самый тупиковый тупик из когда-либо встававших перед моим беспечным лбом: и другу не уступить, и себе не присвоить. Теперь только холодный душ и навсегда заречься лазить в окна.
    
Глава 11. Не добивай меня
Дима
– Ну же... ещё чуть-чуть... давай, – тяну на себя ветку шиповника, балансируя на одной ноге. Каждая мышца в моём теле дрожит от дикого перенапряжения. Разъеденные потом царапины жутко зудят, но бледно-розовое пятно, размытое собравшимися на веках слезами, уже совсем близко. Вот-вот дотянусь. – Давай... давай... давай!
Кожа над бровью натягивается, поддетая впившимся до мяса шипом. Это старый разросшийся куст, высотой более трёх метров, с огромными загнутыми колючками, которые вонзаются так глубоко, что внутри меня, кажется, кричат все нервные окончания.
Я встаю на носок, крепче сжимаю схваченную ветку, пытаясь удержать равновесие. Кисть щекочет горячей дорожкой крови, бегущей из изодранной в хлам ладони. Челюсти сводит от натуги, скрипят зубы, дрожат пальцы свободной руки, когда, наконец, касаются нагретых полуденным солнцем лепестков. Теперь нужно постараться аккуратно отломить короткий стебель.
– Есть! – одновременно с моим победным выдохом скулы хлещет ударом сорвавшейся ветки. В глазах мгновенно загораются разноцветные искры. – Ну что за скотство?! – стенаю, плюхаясь задницей на раскалённый тротуар. Теперь у меня горит не только лицо, но и то место, которым я в последнее время думаю.
– Я бы назвал это идиотизмом, – раздаётся надо мной по обыкновению беспечный голос друга.
Только его здесь сейчас не хватало.
– Мы всегда смотрели на вещи по-разному.
– Да тут как ни глянь... – хмыкает Мир, помогая мне встать. – Какого вообще чёрта ты оскверняешь мой куст? Для того, чтобы отлить, здесь куча более укромных мест. Через дорогу сквер – поливай не хочу, а эти дебри давно пора срезать. Развела, хозяйка, джунгли вдоль забора.
Желчный тон говорит сам за себя – речь идёт о Машкиной матери.
– Они нравятся Маше, – задумчиво обламываю шипы с добытого ценой крови и пота неказистого цветка.
– Кто? – яростно чиркает зажигалкой Арбатов. Пламя загорается, но он как заведённый прокручивает колёсико снова и снова, даже не предпринимая попыток раскурить сигарету.
Её имя осязаемым напряжением трещит между нами.
– Цветы шиповника, – тихо поясняю. – Твой отец целенаправленно высадил этот куст на стыке заборов ваших коттеджей. Для Маши. – И продолжаю, уже не скрывая горечи: – Сейчас не сезон, отцвело всё практически, а она любит дикие розы. Только их. Ты не знал?
Конечно не знал. Что он вообще о ней знает? О "зашуганной личинке алчной стервы", которую за столько лет едва ли хоть раз толком вспомнил?! – яростно кошусь на зажатую под мышкой Мирона охапку алых пионов. Небось все клумбы в своём саду обнёс... друг.
Последнее, что я мог предположить, слушая его матерный рык в день похорон – это возможность увлечься моей девочкой. А потом у бассейна, когда решился их познакомить, глазам своим не поверил: оказывается, мы поменялись местами. У меня, наконец, появилось то, чего нет и никогда не будет у Арбатова; то, что заставляет его отводить взгляд и неловко ёрзать, пряча стояк. И кайф от осознания своего превосходства подавляет даже приступы дичайшей ревности. Потому что Мир не отнимет у того, кому доверяет настолько, что позволил лицезреть себя слабым.
Да, избалованный, непрошибаемый Мирон давился обидой и сыпал проклятьями в день, когда отец заставил его просить прощения у своей новой женщины и её нескладной дочери. Как щенка на колени поставил. И я его искренне жалел. И чувствовал себя значимым. Единственный раз чувствовал себя кем-то, рядом с превосходящим меня абсолютно во всём другом.
Теперь всё изменилось, я больше не бледная тень Мирона Арбатова, я ему ровня. Каждый раз, обнимая на его глазах нашу любимую девочку, я чувствую себя богом и обожаю её за это с удвоенной силой.
– Значит, маленькая дикая кошечка любит такие же дикие розы... – не прикуренная сигарета небрежным щелчком отправляется под куст.
Машинально пытаясь запомнить жест друга, я привычно задаюсь вопросом, почему одним природа даёт VIP-пакет от рождения, а другим то же самое не факт что достаётся и через годы непосильной работы над собой? Даже пуская дым из носу кольцами я едва ли буду выглядеть так же брутально.
Мир, тем временем, с такой же эффектной непосредственностью зашвыривает под куст свои пионы.
– А цветы за что?
– Ей твоих извинений будет достаточно. Тем более, что от меня их никто особо не ждёт, – обветренные губы кривит усмешка. – Удобно быть сволочью.