Музыкальный приворот. По ту сторону отражения

Положение женщин, которые приходили в приют и оставались там, чтобы получить совет, и трогало, и раздражало меня. Как они могли позволить обращаться с собой так ужасно и унизительно?! Но затем я вспомнила, что совсем недавно сама была в подобном положении, и почувствовала стыд и раскаяние за недавнюю вспышку гнева. Сейчас я уже с трудом вспоминала ту Энди, которая позволяла Крису Колхауну гадко обращаться с ней. Конечно, я знала, что это было, но казалось, что все случилось не со мной, а с кем-то другим. До некоторой степени так оно и было. Так много событий произошло с тех пор… Я начала, пусть даже неуклюже, строить новую жизнь. У меня было два любовных увлечения…
Боль заливала меня, когда я достигала этих воспоминаний. Не думаю, что когда-нибудь смогу вспоминать о Томе без этого болезненного, вызывающего головокружение погружения в страдание. Иногда оно просто пригибало меня к земле.
Но вскоре я вновь погрузилась в обыденность пэмбертонской жизни и не могла, не хотела опять рисковать ею. Острый страх, рожденный в лесах в день убийства оленихи, несколько притупился под покровом безопасности, но боль не утихала. Отупение, работа и боль; боль и отупение. Это все, что я помню о конце той весны и начале лета.
За неделю до наших дней рождения Том вернулся. Весенний семестр в пэмбертонском колледже окончился, но однажды утром я увидела на стоянке его грузовичок, покрытый до верхней кромки колес густым слоем засохшей грязи. Мое сердце медленно и резко стучало, но я подошла к машине и заглянула в кабину. На правом сиденье лежала высокая стопка учебников и письменных работ для просмотра, будто Том собирался увезти домой все, что запустил за недели отсутствия. Я не знала, берет ли он курсы на летний семестр.
Я обошла грузовик и заглянула в кузов. На полу валялась куча мешковины, покрытая темными пятнами. Я была уверена, что это кровь какого-то животного. Увиденное вызвало тут же, под белым солнцем на стоянке колледжа, внезапный приступ тошноты. Дикость. Дикость и отвращение.
Я вернулась в свой офис.
Все утро прошло в ожидании. Каждый раз, когда звонил телефон, я подпрыгивала как ошпаренная. Но Том не позвонил. Когда я вышла после работы, его грузовичка уже не было. Домой в тот вечер, равно как и в следующий, он тоже не позвонил. К концу недели я потонула в боли, я была уверена, что теперь он не позвонит никогда. Все кончено. И я также знала, что сама не позвоню. Начались летние занятия. Грузовичок Тома не появлялся. Я не знала, где он пропадает.
Наступило лето. Хилари ждала. Она не упоминала о „создающем сны" волшебнике, но поздно вечером часто проигрывала на магнитофоне „Лунную реку".
Однажды вечером, когда густой воздух наполнился громом, а вдали на западе засверкали вызванные жарой молнии, в нашу дверь позвонили. Мне не хотелось подниматься с дивана, на который я плюхнулась от усталости после нескольких поздних консультаций в приюте. Хилари спала, да и мне больше всего на свете хотелось погрузиться в темный сон прямо там, где я сейчас лежала. Все тело болело от этого желания.
Меня не напугал ночной стук — я находилась в Пэмбертоне, а не в Атланте. Он вызвал лишь раздражение. Кто бы ни производил сборы для какой угодно благотворительности на Вимси-роуд, здесь он не найдет щедрости.
Звонки сменились стуком — ритмическим вычурным постукиванием. В конце концов я с трудом выпрямилась и сердито протопала в холл, протирая кулаками усталые глаза. Когда я открыла дверь, порыв свежего сладкого ветра, предвещающего буйную грозу, ворвался в дом, а вместе с ним вошел Том Дэбни.
Я не ощутила ничего, кроме тупого недоверия. Том был одет во что-то похожее на камзол и полосатую шелковую тунику, под которой цвели огромные рукава с буфами из какой-то атласной материи бордового цвета. На темной голове красовалась шляпа с плюмажем и кокардой, на верхней губе — аккуратные пиратские усы, подчеркивающие глубокие борозды, идущие от крыльев носа к уголкам рта, а на длинном подбородке с ямочкой — короткая борода в стиле ван Дейка. Том держал манускрипт, аккуратно свернутый и перевязанный золотым шнуром, и торжественно взирал на меня.
 
Я открыла рот от удивления, но быстро сомкнула губы. Мне пришло в голову, что я вижу сон.
Том усмехнулся, взмахнул шляпой и склонился в глубоком поклоне.
— Позвольте войти?
Звук его легкого, густого голоса разлился теплой струйкой от моих ушей по всему телу. Сердце бешено колотилось.
— Ты уже вошел, — глупо проговорила я.
— Н-да, одно время мне казалось, что идея неплоха, — заметил Том, удрученно глядя на свой яркий прекрасный наряд, и вручил мне свиток.
Все еще разглядывая гостя, я развернула послание. Скорее материя, чем бумага, толстая и мягкая. Слова, бежавшие четкими линиями и строчками, были каллиграфически выписаны черными чернилами. Мне редко доводилось видеть подобную работу, разве только в музеях, на освещенных и застекленных витринах. Я вновь посмотрела на Тома.
— Мне бы хотелось, чтобы ты прочла, — попросил он. — Несколько часов я потратил на сочинение, а Мартину потребовалось несколько дней, чтобы все это написать. Он не практиковался с тех пор, как был студентом во Флоренции. Злился на меня ужасно.
Я поднесла манускрипт к свету и прочла следующее:
Наступает лето,
Громко пой „ку-ку"!
Выросла осока и цветы полей,
День рожденья Энди, приходи быстрей!
Пой „ку-ку", кричи „ку-ку"!
Как овца по агнцу блеет,
Воет Том по Энди,
Вол мычит, дурачится олень,
В день рожденья Энди куковать не лень!
Ку-ку, ку-ку!
На Козьем ручье
На новой неделе
Готовится праздник роскошный!
Пой „ку-ку", кричи „ку-ку",
Пой скорей „ку-ку"!!!
Я снова взглянула на Тома. Сдерживаемая улыбка все же растянула мой рот. Его усмешка под усами Мефистофеля стала шире.
— На другой стороне есть еще, — заявил он.
Я перевернула свиток. Тот же изящный курсив превосходным, но возмутительным белым стихом елизаветинских времен предлагал мне присутствовать на вечернем спектакле в стихах, дабы отпраздновать наши с Хилари дни рождения, вечером в следующий понедельник в доме Тома на Козьем ручье. Празднование продлится с заката солнца до полуночи, после пьесы состоится пир из дичи в духе королевы Елизаветы, выступление жонглеров, менестрелей и мимов, танцы и песни. Имелся список исполнителей приблизительно из десяти человек. Все они были мне знакомы. Кроме того, отмечались заслуги Тома как автора, продюсера и режиссера-постановщика, а Мартина Лонгстрита — как художника по костюмам. Гвен Каррингтон и Тиш значились портнихами. Декорации были выполнены Томом и Ризом. Дичь для пира поставляется Скретчем Первисом, а вина и мед — совместными усилиями Скретча и Мартина.
— Я прятался у Риза две недели, творя эту пьесу, — сообщил Том. — Репетиции я устраивал до тех пор, пока у актеров не вываливались изо рта языки. Теперь никто из принимающих участие в постановке не разговаривает со мной. Подобные приглашения направлены пятидесяти жителям города, и, если ты откажешься, мне придется позвонить каждому из них, а потом я перережу себе горло. Я ужасная дрянь. Мне легче устроить целое представление на основе стихотворений елизаветинских времен, чем попросить прощения. Но если тебе нужно, чтобы я сказал: „Прости меня", я это сделаю.
Я все еще не могла сказать ни слова. Значит, он не собирается объявлять независимость, а все это время писал пьесу для меня! Что-то сверкающее и шипящее, как пузырьки шампанского, начало подниматься у меня в груди и веселить кровь. Я чувствовала, что мне хочется смеяться и плакать одновременно, и я не знала, что выбрать, поэтому я просто продолжала смотреть на Тома. Одна часть меня называла это чувство счастьем, хотя очень хрупким и только намечающимся, но другая, более мудрая часть, отказывалась давать ему имя.