Подстава. Книга вторая
«Самое забавное, что ты так и не поняла, насколько важная информация оказалась в твоих загребущих предприимчивых ручках с ярко алыми ноготками» – сказал когда-то Эрих.
Что ж, он оказался чертовски прав – мы не поняли ничего.
Зато теперь в курсе, почему захватить тайремских офицеров являлось почти невыполнимой задачей. И почему Танарг так высоко ценит своего союзника, и даже держит на равных.
Черт, кто бы мог подумать… Это просто немыслимо.
Но, несмотря на всю чудовищность ситуации, я думала не только о ней.
Эрих – вот что занимало мои мысли.
Эрих, находящийся в коме. Эрих, подставивший себя под удар ради меня. Эрих, раскрывший чудовищную тайну своего государства, только потому что я была в смертельной опасности.
Эрих…
Тринадцать дней на острове я старалась не думать о нем. Не вспоминать. Не представлять. А каждая моя ночь начиналась с препаратов, полностью блокирующих сновидения. И стало ли мне легче? Вообще нет. На Деране, полном опасностей, безысходности, мерзости, жестокости и опасности, я была счастливее, чем здесь, на Гаэре. Вот такой вот гребанный парадокс.
«Не умирай, – мысль, которую хотелось прогнать через весь космос, к одному единственному мужчине, о котором мне хотелось… хотя бы мечтать. – Пожалуйста, только не умирай».
Да, он был чертовски опасен. Да, правительство Гаэры отдаст приказ об убийстве Эриха, и будет право как никогда, но…
«Dastanaa…» – не умирай на тайремском.
И пусть ты враг, крайне серьезный, чудовищно сильный, непрогнозируемый, не поддающийся просчету, свихнувшийся по полной, и все прочее… только, пожалуйста, не умирай…
И вдруг мягкий свет отделился от моего браслета, и прямо на постели рядом со мной, определенно нереальный, словно голограмма, засиял Эрих.
Он лежал, недвижимый и обессиленный, часть его лица закрывала кислородная маска, часть тела была обвита проводами и трубками, в вену подавался раствор, глаза были закрыты, но… вот его рука чуть сдвигается и накрывает мою…
Миг и сияние исчезает вместе с Эрихом, а мои пальцы судорожно сжимают лишь воздух…
Дверь открылась, вошел Кэл, спросил:
– Что-нибудь дать?
– Ничего, – прошептала я, торопливо вытирая слезы.
И плевать, что их видит другой агент – я на реабилитации, у меня посттравматический синдром, это нормально. Правда, раньше такого не было, но… плевать мне.
Постояв в проеме, Кэл нехотя сообщил:
– Шнур хочет работать. С тобой.
– Кэл, меня не вернут в разведуправление, – горько было говорить это, но факт есть факт, следовало принять, как есть.
– Он в курсе, – сообщил агент Зоопарка.
Подумал и добавил:
– Тринадцатый отдел поднял статистику смертей высокопоставленных чиновников Галактического союза за последние пятнадцать лет. Результат положительный.
И только взгляд невыразительных глаз, который выражал больше, чем тысяча слов.
Значит, подозрительные смерти были. И не раз. И даже не два раза. Не менее двухсот, если учесть, что статистика велась по всей коалиции. То есть примерно двести, это если брать по минималке.
А теперь самый страшный вопрос – скольких из политиков, представителей высшего военного руководства и общественных деятелей убил Эрих? Скольких? Подсчитать не сложно – архонтов всего семь. Смертей более двухсот. Мне захотелось сдохнуть!
– Дай снотворное, – попросила я.
– Сильное? – спросил Кэл.
– По-максимуму, – мой голос дрожал.
Спала без сновидений.
Работа в полиции
Вообще никогда раньше не сталкивалась с гражданскими. Ну не считая детских лет. Из главных отличительных особенностей не военного населения – была осанка. В смысле ее отсутствие. И чем сложнее становилась ситуация, в которой оказывались гражданские, тем сильнее они ссутуливались, словно пытались стать меньше, незаметнее. Выходило так, что мы сутулость могли только имитировать, а гражданские так жили.
– Наша дочь, наша девочка, – женщина средних лет, судорожно сжимала платок и вытирала беспрестанно льющиеся слезы.
Все в ее поведении, жестах, движениях выдавало – горе. Чудовищное, невыносимое, терзающее ее горе. Тем ярче улавливались странности в поведении ее мужа. Может быть, приди он сам, я бы не заметила, но на контрасте с женой… У меня сработала интуиция. Прокаченная боевыми операциями, никогда не подводившая, и крайне редко игнорируемая мной интуиция. Короче чувак был виновен, и я это чувствовала.
– Капитан, – мой напарник, лейтенант Гайсток, от чего-то занервничал, – мы должны зарегистрировать заявление о пропаже ребенка.
Ну да, я стажер по факту, типа стажируюсь в полиции, хороший такой карьерный прогиб. Или провал. Второе вернее.
– Ну и чего сидим, кого ждем, – ответила напарнику, пристально глядя на отца исчезнувшей девушки, – регистрируйте, если вам так хочется.
Гайсток явно оскорбился, и начал выговаривать что-то вроде «Это не желание, это процедура предписанная законом, я…». Я его не слушала. Я смотрела на папашу. Исключительно на него.
– Простите, – высказался этот мужик, явно интуитивно ощутив, что запахло жаренным, – что вы себе позволяете?
Чувак, слишком резкий переход от попытки выглядеть несчастным и раздавленным горем, к резко агрессивному наезду. Тем более, что я пока еще ничего себе не позволила. Но, похоже, самое время было переходить к действиям.
– Мистер, – я глянула на дело и уточнила его фамилию, – Ханитсан.
И вот после этого, почти официального начала, я улыбнулась, полностью входя в образ Мегеры.
И подавшись к супругам, проникновенно прошептала, глядя в ублюдочные глаза этого Ханитсана:
– У нас есть два варианта, мой птенчик. Первый – ты говоришь правду здесь и сейчас, и тогда останешься жив. Но есть и второй – ты начинаешь возмущаться, орать про свои права, аппелировать к законодательству и утверждать, что ты ни в чем не виноват. Признаюсь честно, я предпочту второй вариант. Сказать почему?
Мистер Ханитсан судорожно сглотнул, и прохрипел:
– Почему?
Я подалась еще ближе, и прошептала, выдохнув ему в лицо:
– Потому что в этом случае, соловейка, мне не придется передавать твое дело куда более милосердным коллегам. И я сама, лично, препарирую твою жизнь, все твои банковские счета, все контакты, твое сознание, а после… ты сдохнешь, мучительно и жестоко, но не сразу, птенчик, далеко-о-о не сразу. Я тебя по частям буду резать, и ты испытаешь сомнительное удовольствие пронаблюдать за тем, как гниют и разлагаются части твоего тела…
Ханитсан побелел.
– Что вы… – начала было его жена.