Переселение. Том 1

В самом начале крутой улицы показалась тяжелая, черная дорожная карета.
По обычаю того времени люди путешествовали по земле в подвешенном на четырех высоких колесах кожаном гробу, а в могилу отправлялись — в деревянном. Карету тащили четыре лошади. На левой передней сидел форейтор. Он что-то громко кричал.
Лошади были напуганы тем, что их так рано гонят вверх по крутому склону.
Кучер по знаку Трандафила с трудом остановил лошадей на противоположной стороне улицы, возле того места, где стоял Исакович. Трандафил выскочил из кареты и подбежал к Павлу.
Исакович задул фонарь и взялся за свой багаж.
Георгий, сияя, крикнул, что все в порядке, и тихонько добавил, что особенно рады спутнику дамы.
— Они ни о чем не спрашивают. Молчат, будто воды в рот набрали. И расспрашивать не станут. Не предаст дама кавалера даже в смертный час. Вот так-то, прошу покорно.
Тем временем из кареты выскочил майор в дорожном плаще венгерского офицера и подошел к Павлу. Божич был среднего роста, широкогрудый. Он чуть заметно прихрамывал на левую ногу. Ему можно было дать лет пятьдесят или даже шестьдесят. Лицо его покрывал румянец, серые глаза поблескивали, но во рту уцелело всего три-четыре зуба.
Он церемонно помахал своей треуголкой.
Подведя Павла к карете, Божич представил его дамам. На верхнем сиденье, в те времена называвшемся «posto buona» [30], Исакович увидел ослепительную красавицу, брюнетку; она была много моложе мужа, на вид ей было лет тридцать. Когда Исаковича усаживали в карету, он ничего уже не слышал и не видел — и даже не взглянул на дочь, которая в легком летнем платье сидела рядом с матерью: эта хорошенькая бледная девушка смотрела на него глазами пугливой лани, выбежавшей рано утром на опушку леса.
Божич твердил Исаковичу, что весьма рад столь приятному спутнику.
Потом кони, пуская ветры, рванулись в гору. Сконфуженный Исакович услышал еще, как Трандафил пожелал им доброго и счастливого пути и крикнул по-немецки:
— Eine angenehme und ereignislose Reise! [31]
  
V
 
 Так он попал в город, в который и не думал ехать 
 
Из рассказов Павла Исаковича у его двоюродных братьев создалось впечатление, что семейство Божичей отличалось от большинства семейств их соплеменников. Правда, Юрат утверждал, что все люди, с которыми встречаешься в пути, кажутся придурковатыми.
— А потом мы еще возмущаемся, что наши спутники не похожи на деда или тетку, каких мы себе желали, — прибавлял он.
Павел позже всегда говорил о Божиче как о старике. Таким он его и сохранил в памяти. По словам Павла, получалось, что Божичу хоть и было уже под шестьдесят, но он был из тех сербов-кавалеристов, что могут запросто проплясать всю ночь до утра. Павлу с самого начала он не понравился.
— Да, — не раз повторял Павел, — Божич хоть и носил шитый серебром доломан, любил церемонное обращение, но орал на жену, говорил непристойности и был вежлив только со своей юной дочерью.
На первой же ночевке в Гране Божич уговорил Исаковича сыграть в карты и выиграл у него несколько талеров. При этом он бахвалился и кричал:
— Капитан, я, черт побери, могу еще любого за пояс заткнуть. Вот только по части баб устарел! Пусть себе хвостом вертят. Но если кто-нибудь обманет мою дочь, я прирежу его как борова. У меня, капитан, рука еще нож держит крепко. А крепкая рука — единственная отрада в жизни!
Когда майор бывал спокоен, лицо его казалось почти красивым. Выпуклый, высокий чистый лоб, словно купол, возвышался над густыми черными бровями. Роста он был среднего, держался прямо и беспрестанно расправлял плечи. Уродливым у него был только рот, где торчали всего два или три гнилых зуба, и этого не могли скрыть даже пышные усы.
Павел всячески старался избежать ссоры во время путешествия и поначалу сторонился Божича.
Но это ему плохо удавалось.
Капитан Исакович, видимо, с первого взгляда понравился майору Божичу.
 
Он, казалось, навязывал ему свою жену и дочь, а ведь г-жа Божич была очень хороша, и юная девушка уже созрела.
— Ее дед, — драл горло майор, — Деспотович, богатый торговец-воскобой, член городского совета Буды, даст за внучкой такое приданое, какое нашим «фесочникам» и не снилось!
Исакович смотрел на удлиненное красивое лицо матери, и оно почему-то казалось ему знакомым, посматривал он и на миловидную дочь, уже походившую на молодую женщину. Жена Божича была довольно молчалива, зато юная девушка часто смеялась. И этот смех был приятен измученному Павлу.
Госпожа Божич ласково поглядывала на капитана своими большими черными глазами, а взгляд ее дочери, когда Павел смотрел на нее, становился вдруг растерянным, почти испуганным. По моде того времени и у матери и у дочери были весьма открытые платья, и Павел то и дело застенчиво опускал глаза. В матери он не только видел пылкую красавицу, но и угадывал, что она — несчастна, а дочь показалась ему обыкновенной девушкой — задорной, веселой и жизнерадостной.
Попав в общество супругов Божич, Павел сразу же оказался в затруднительном положении. Он просто не знал, как себя вести с ними. Майор обращался с женою до того грубо, что присутствовать при этом постороннему человеку было невыносимо. Павел старался не замечать, что муж с раздражением швыряет перчатки либо шляпу жены, а выходя из кареты, даже не протягивает ей руку, и она вынуждена прыгать на землю так, словно перемахивает через забор.
Когда на вопрос Божича Павел ответил, что ему тридцать семь лет, г-жа Божич улыбнулась и едва слышно шепнула ему:
— Я так и думала, что мы однолетки.
Божич все же услышал ее слова и крикнул:
— Привелось кулику похвалиться на веку: тридцать миновало.
Из рассказов Павла о г-же Божич, хотя он и говорил о ней мало, Варвара вынесла впечатление, что она была настоящая красавица. Стройная, высокая и сильная женщина с прекрасными черными глазами; по словам Юрата, брови у нее были не тонкие, как пиявки, а широкие и пушистые, точно гусеницы. В те времена красоте женских бровей придавали особое значение. Дамы путешествовали тогда в платье для верховой езды. С левой стороны у такого обшитого золотым галуном платья был разрез до самого колена, и таким образом чуть ли не вся нога была открыта.
При взгляде на г-жу Божич бросалась в глаза застывшая грусть на ее лице. Ни глупые шутки, ни крики, ни ругань мужа не меняли печального выражения ее лица. Когда муж говорил грубости или непристойности, она молча смотрела на спутника, словно просила у него защиты. И какая-то странная, невеселая улыбка появлялась на ее губах.
Ее продолговатое красивое лицо обрамляли густые длинные волосы: когда она снимала шляпу, они казались на солнце каштановыми. Красная шляпа придавала ее лицу розоватый оттенок, какой бывает под каштаном, когда опадут его цветы. А на закате солнца или когда экипаж въезжал в перелесок, ее ниспадавшие на шею локоны напоминали буйную черную гриву.
Как говорилось у сирмийских гусар, Павел произвел тщательную рекогносцировку, то есть с головы до ног оглядел красивую женщину, хотя он вовсе не был бабником, а после смерти жены и совсем перестал интересоваться дамами. Этот молодой и сильный мужчина, отправляясь в поездку, твердо решил не заводить в пути любовных интрижек. Вот почему он относился к жене своего попутчика с сердечностью старшего брата.
Тем, что г-жа Божич с самого начала показалась ему вылитой копией покойной жены, Павел с братьями так и не поделился, считая, что это — проделки нечистого, дьявольское наваждение.
У г-жи Божич были такие же черные с поволокой глаза, вздернутая верхняя губа, грудь и даже голос, как у Катинки. Похоже было все: и красивое, чувственное лицо, и ласковый взгляд, только вот нос был чуть покороче. А увидев белую изящную руку г-жи Божич, в которой она держала черный веер, он просто обомлел.