С волками жить
А в комнате у Джонсона телевизор горел всю ночь. Ранее тем же вечером в опасный миг половой развязности Джонсон вообразил, что он – другой человек, Тиа тоже, и чуть не окликнул ее чужим именем. Утрата контроля, пусть и временная, пугала его, а подобные случаи, казалось, накапливались сами по себе. Когда теряешь след имен в своей жизни – отказываешься и от связи с действительностью этой жизни. На эту тему размышлял он во множестве одиноких комнат, почти таких же, как эта. Имя – словно зернышко, брошенное в насыщенный раствор времени, вокруг которого очерки его букв, звуки его гласных сгущались в особенную, неповторимую индивидуальность, в предопределенную явь жизни. Но смени себе имя – и ты изменишь свою действительность. События примутся складываться в новые орнаменты, какие прежде и представить было нельзя. В чем важность этой почти-словесной оговорки, послания изнутри для переделки всего замысла? Он хмурился телевизору, нетерпеливо помахивая пультом, как будто старался выдрессировать собаку палкой.
Наутро же поставил крест на своем обычном расписании и отправился прямо в клуб «Ле Пистоль» – стрельбище для звезд, куда обычно заехал бы лишь через два дня. Ему нравились тамошние люди, и он любил шум и пороховой запах. Имена здесь отнюдь не были закавыкой, их все равно никто не использовал. Заведение это предназначалось только для членов – финансовой и культурной элиты города, которая б могла тут грохнуть капсюль-другой так же, как иная публика заглядывает в местный тир пальнуть по паре ведер с шариками. Женщина по другую сторону перегородки носила жакет от Армани и была в желтых консервах для стрельбы – она палила по мишени из «смит-и-вессона 49», кроша бумагу. У Уилла с собой было два пистолета – «Сфинкс АТ-2000» и «сиг-зауэр», оба некогда принадлежали Саю, который покупал оружие, стрелял из каждого разок, а потом запирал у себя в чулане. Почему он решил свести счеты с жизнью на веревке, оставалось для Джонсона загадкой. Ведь пуля такая безболезненно быстрая и надежная. Начал он со «сфинкса» – и тут же засадил шесть зарядов в зону Б мишени. Будь картон плотью, он бы наверняка раскурочил кому-нибудь незащищенную голову. Ему нравилось стоять, стискивая рукоять в обоих кулаках, и взрывать кусочки металла по направлению к отпечатанному образу человеческого тела. Глаз сливался с умом, что сливался с мишенью в намеренной и необходимой уступке своего «я», что и не пугало, и не сбивало с толку. Он себя чувствовал уверенно. Ему было спокойно. Напряжения последних нескольких дней забыты. Теперь можно домой и лечь вздремнуть.
Он вспомнил, что нужно объехать кружным путем и попасть на Валгаллу с северной стороны, чтобы избежать этой киношной катавасии. За квартал до своего дома он наконец увидел то, что ожидал увидеть слишком уж много месяцев, всех и не сочтешь, и в миг восприятия сообразил то, что понимал всегда – но не в сознании своем, а в какой-то более истинной глубине крови, потому что телесное знание было старым, старше ума, оно знало болото и бревно, и смысл бревна, и крокодила, дремавшего на этом бревне: на дорожке рядом с БМВ Тии стояла чужая машина, чужой синий «Следопыт». Уилл немедленно отъехал задним ходом и поставил машину настолько дальше по улице, что Тиа его, быть может, не заметит. После этого сидел и ждал. Ум его заспешил вновь, и Уилл пытался не обращать на него внимания, слова лепились и перелепливались, и возвращались к нему, сколь часто б он их ни разметывал, они кружили и зудели у него в голове черными хищными птицами с упорством правды, от которой было никак не отмахнуться. Он не желал позволять себе слышать в собственном ухе то, что́ в голове у него складывали буквы, чистейшую возмутительность мысли. Не переставая, ерзал на сиденье. Никак не мог устроиться поудобнее. Не мог усидеть спокойно. Между домов ему был виден океан, весь этот гомон и смута, громадный вздымающийся накат, собранный из безбрежно множащихся нервных черточек.
Час спустя он увидел, как из дома, его дома, выходит мужчина. Из портфеля на сиденье вытащил бинокль и навел. Тиа стояла в дверном проеме, хорошая хозяйка до конца. Мужчина, посторонний, постоял возле своего «следопыта», позвякивая ключами в руке. Был он, конечно, молод и подтянут, заурядный калифорнийский мальчик вообще без каких бы то ни было отличительных черт; казалось, он с сосредоточенной благодарностью впитывает каждый драгоценный слог, выпадающий у Тии изо рта. Уилл наблюдал: оживленные движения ее губ, незамедлительный отклик его, этот старый пинг-понг, в котором нет проигравших. Затем губы замерли, и рука Тии взметнулась, дружески маша, а посторонний влез в чужую синюю машину и отъехал.
Джонсон подождал, пока тот не проедет мимо, после чего завелся сам и двинулся следом. Он не злился. Он не был несчастен. Он был сосредоточен. Никаких иных транспортных средств не существовало, кроме угловатой синей коробки, что выписывала зигзаги у него перед глазами, как бы привязанная незримым тросом к переднему бамперу его собственной машины. Вверх и вниз, за и сквозь, извилистые бетонные лапшины шоссейной системы Большого Л.-А., аж до Лонг-Бича и к уединенному жилому комплексу для одиночек под названием «Дворы „Sol y Solmbra”» [147].
Джонсон довел «следопыт» до парковки и с благоразумного расстояния пронаблюдал, как посторонний выбрался из машины, запер ее и небрежно прошелся по дорожке в тени, сунув одну руку в карман, затем свернул к двери, похожей на любую другую дверь, повозился с ключами и наконец скрылся в квартире, подобной любой другой. Со своего сиденья в «бестрепетном» Уилл уставился на дверь. Дверь как дверь, похожая на любую другую. Поглядел налево, поглядел направо. Парковка была пуста. Он вновь перевел взгляд на дверь. На двери имелся латунный номер. В бинокль он мог прочесть цифры. Номер был 42. Он вышел из машины.
По пути домой он заехал в «Вонс» взять авокадо – хотелось гуакамоле – и пока переминался у стойки с овощами, заметил причудливую гибкую женщину в сером спортивном костюме: она одну за другой тискала пухлые маниоки. Бочком он придвинулся к ней. Улыбнулся.
– У вас руки, – начал он…
Когда же наконец вернулся в святилище своего дома, Тию он застал наверху – она купала Тодда.
– Где ты был? – спросила она. Лицо осунулось, голос плоский.
– Подарки к Рождеству покупал, – ответил Джонсон. – Не смотри в машину.
Тодд встал в ванне, розовый и скользкий, сучок пениса торчит из-под животика, словно пластмассовый клапан у надувной игрушки.
– Смотри, папа! – закричал он. – Посмотри на меня! – Сунув руки себе под мышки, он принялся хлопать локтями, как крыльями. Ртом при этом он издавал резкое кряканье, а затем намеренно плюхнулся спиной в ванну, обдав мыльной водой всю стену, пол и свою мать.
– Тодд! – крикнула она, слепо смахивая с глаз пену. – Тодд, сядь! – Мальчик не переставал хихикать, глядя, как на это отзовется Уилл. Тиа перевела взгляд. – Он весь день такой… – она повернулась, схватила сына и потрясла его, – …и он поранится.
– Слушайся мамочку, – велел Джонсон. – Она у тебя хорошая мамочка. – Он расточал улыбки, словно благословения просителям у своих ног.