Охота на Аделайн (ЛП)
Я крепко держусь за свое самообладание, тело дрожит, так как мой контроль грозит ускользнуть. Еще одна слеза скатывается, когда его большой палец проводит по моей нижней губе, раздвигая ее и кладя белую таблетку. и кладет белую таблетку мне на язык.
"Проглоти", - тихо приказывает он. Я глотаю, только если это означает, что я не буду помнить ничего этого.
"Хорошая девочка", - хвалит он. Пошла ты.
Затем он проводит пальцем по моему позвоночнику, оставляя мурашки по коже.
"Не волнуйся, принцесса, возможно, я буду хорошо заботиться об этих швах.
когда они придут понюхать", - бормочет он, предлагая клочок надежды, за который я отказываюсь цепляться за нее.
Я огрызаюсь и смотрю на него сквозь затуманенное зрение.
"И ты будешь лучше?" шиплю я, бросая вызов его морали. Они такие же неясны, как матовое стекло.
Медленно, он выпрямляет позвоночник и одаривает меня загадочной ухмылкой. "Думаю. ты никогда не узнаешь, верно?".
Повернувшись, он выходит из комнаты. Как только дверь захлопывается,
еще несколько слез вырываются наружу. И как только они вырвались на свободу, за ними следует поток. И сворачиваюсь в клубок и закрываю рот рукой, когда рыдания вырываются наружу. В течение неопределенного времени я рыдаю до тех пор, пока мои глаза не опухают, и мне больше нечего было дать. И тогда я медленно, глубоко вдыхаю. пока снова не соберу себя по кусочкам. Это грязно, и некоторые части меня меня были переставлены, но я больше не в руинах, и это лучшее, что я могу на данный момент.
Протерев глаза, я выдохнула и оглядела свою новую комнату.
Таблетки начинают действовать, и в сочетании с моей вечеринкой жалости трудно оставаться в сознании, но у меня нет ни секунды, чтобы принять это без того, чтобы кто-то не дышит мне в затылок.
Они выделили мне комнату в задней части дома, хотя и приличного размера.
Она скудная, тесное пространство занимают зеркало, кровать со скомканной подушкой и царапинами сдутой подушкой и драным одеялом, тумбочка и комод.
Как и весь дом, дерево скрипит при каждом шаге предчувствую, что скоро выучу места, которые не издают никакого шума.
С другой стороны, здесь есть заколоченное окно, из которого открывается прекрасный вид на подъездную дорожку, что позволяет мне видеть, кто входит и выходит, и мне не придется ни с кем делить комнату.
До того, как появилась Франческа, Рио сообщил мне, что еще пять девушек
готовятся к аукциону. Работа Франчески заключается в том, чтобы сделать из нас настоящих секс-рабынь.
Научить нас, как вести себя, как выглядеть и чего не делать.
Но на самом деле она учит нас выживать.
Я не вижу во всем этом ни малейшего смысла.
Чем более податливыми, послушными и приятными мы будем, тем меньше вероятность того. подвергнуться ненужному насилию, утверждает Рио. Но нет никаких сомнений в том, что у покупателей будет иметь жестокую, садистскую сторону, и нет никаких сомнений в том, что мы будем на стороне получателянезависимо от того, какие мы идеальные маленькие карманные киски.
Они хотят, чтобы мы чувствовали, что выхода нет, поэтому мы должны вести себя правильно. и принимать хорошие дни вместе с плохими. Но это не выживание, это согласие.
Это принятие того, что однажды мы умрем здесь. Никогда не увидим нашу семью или любимых людей. Никогда не почувствовать свободу, смех и независимость до конца нашей жалкой жизни. Никогда по-настоящему не любить и не быть любимыми.
Но я ни хрена не смирюсь с этим.
Я возвращаюсь домой - в поместье Парсонс.
И к Зейду.
***
Скрип рядом с моей кроватью пробуждает меня от глубокой дремы, которую я
проваливаюсь в глубокий сон, который, кажется, длится годами. Я просыпаюсь в холодном поту, дезориентированный и растерянный, когда нет ничего, кроме черноты, и мягкого белый отблеск лунного света, заглядывающего в окно, слабые пряди под тенью.
Только шепот моего участившегося дыхания слышен над колотящимся в
моей груди.
Проходит несколько секунд, прежде чем я вспоминаю, где нахожусь. И в тот момент, когда это волосы на моей шее встают дыбом.
Кто-то наблюдает за мной.
Медленно, я сажусь, мои глаза адаптируются к темноте, которая давит
вокруг меня. Я поворачиваю голову, чтобы посмотреть в окно, по которому стучит мелкий дождь.
Молния омывает старую комнату вспышкой яркого света, и я пользуюсь
короткий момент, чтобы хорошенько осмотреться.
Здесь никого нет - по крайней мере, я не вижу.
Но я чувствую на себе тяжесть взгляда, обжигающего мое лицо, как раскаленный утюг, оставленный на шелковом платье.
"Кто там?" шепчу я. Слова даются с трудом, мое горло пересохло.
Когда никто не отвечает, я смотрю в сторону тумбочки и ищу
отметки на боковой стороне стола. Там шесть отметок, но, учитывая, что на улице так темно., должно быть, уже за полночь. Сейчас у меня седьмой день.
Прежде чем я позволила таблеткам овладеть собой в первый день, я нацарапала в дешевом, мягком дереве, чтобы отмечать дни, поклявшись вести счет в любой момент.
когда я очнусь от своей наркотической дремы.
Рио всегда рядом, когда я просыпаюсь, готовый проводить меня в туалет и
запихнуть мне в глотку суп и воду, пока я снова не вырубилась. Он подмешивает наркотики в мою еду, и я знаю, что могу отказаться, но какой в этом смысл? Я не выберусь отсюда, если буду голодать и обезвоживаться. И я
обнаружила, что не против выпить яд.
Слишком одурманенный, чтобы беспокоиться, он смотрел, как я черчу линию на дереве на вторую ночь, и по какой-то непостижимой причине он начал подсчитывать их для меня. когда я сказал ему, что дни расплываются.
Он не говорит много, и не упоминал ни о каких мужчинах, пытавшихся
воспользоваться мной. Если они пытались, то, конечно, не преуспели, учитывая, что я чувствую доказательства этого. Сомневаюсь, что кто-то из них потрудился бы принести бутылочку смазки.
Так что, потому ли это, что он не заботится о том, чтобы сообщить мне о своем добром деле, или потому что никто не пытался это сделать - я не знаю.
Слева от меня раздается еще один тихий скрип. Мой взгляд устремляется в направлении беспокойства, прямо в угол моей комнаты.