Усадьба с приданым

– Знаменитая семья была, – мужчина мотнул головой в сторону плакатов. – Не слышали? Ну, понятно, не слышали. Когда Лёлька с Эрнандом выступали, вы ещё и читать-то не умели. А Сашка всё больше по Азиям мотался. Уважали там его очень, хоть они всякую эквилибристику любят, но вот его кисок заценили.
– Так он… – Маша замялась, пытаясь подобрать синоним повежливее, потому что «циркач» звучало как-то грубовато, с оттенком призрения даже.
– А вы, наверное, цирк не любите? – снова усмехнулся мужчина – Мария напрочь забыла, как его зовут, ну а Малышом величать язык не поворачивался. – Воняет там и животинок мучают? У Сашки, между прочим, и дед, и прадед дрессурой занимались. Все цирковые, коренные. А он, видишь, с собаками теперь возится. Э, да что там говорить!
– Вот и помолчал бы, – мрачно посоветовал невесть откуда вывернувший «цирковой» и «коренной», голый по пояс и с полотенцем на шее. Бывший дрессировщик и теперешний хам – впрочем, вежливостью он вполне мог и раньше не отличаться – плюхнулся на белоснежный диван, задрав ноги на низенький столик. – Без твоего бубнежа не знаешь, куда деваться.
– А чего там, с Лиской-то? Всё плохо? –похоронно-сочувствующим голосом спросил седовласый.
– Да откуда я знаю! – огрызнулся Саша. – Молчит, как партизан.
– Но денег-то дашь?
– Не сейчас – это точно. Надо сначала разобраться, во что она вляпалась, а потом уже думать, что с этим… гуано делать. Ты последи, чтоб Лиска ещё какой дури не натворила, окей? А то побежит к кому-нибудь занимать.
– Побежит, – согласился маленький. – Вот задницей чую, побежит.
– Ну а я про что? Мань, ты чего стоишь?
– А что вы мне предлагаете? Лечь? – очень вежливо поинтересовалась Мария Архиповна.
Седоволосый хмыкнул многозначительно и, больше ни слова не сказав, куда-то убрался. Саша хмыкать не стал, просто откинул голову на спинку дивана, задумчиво и перевёрнуто глядя на Мельге снизу вверх.
– Я тебе предлагаю пока сесть, – подумав, сообщил господин Добренко. – А там посмотрим. И чего ты злишься? Видишь, странные какие-то дела у нас творятся. Лиска мне не посторонний человек, помочь надо.
– Вижу. И очень надеюсь, что ваши проблемы решаться в ближайшее время и самым счастливым образом, – отчеканила Мария Архиповна, как то сразу осознавшая, что она-то как раз человек совершенно посторонний.
А то, что этот вот её из реки тащил, сангрией поил, «за жизнь» беседы беседовал и даже вроде бы от капитана немножко защитил… Ну, не защитил, она и сама неплохо справилась, но эдак шуганул боровика… В общем, это всё абсолютно ничего не значит. Он, видимо, сам по себе такой, спаситель. Робин Гуд, защитник всех униженных и обделённых.
И вот от этой мысли – совершенно здравой и верной, между прочим – стало как-то особенно обидно.
***
Телефон не звонил, а заходился истошно. Видимо, ему до ужаса надоело трезвонить в пустом доме, но тому, настырному, кто на другом конце провода висел, ведь не объяснишь, что нету никого.
Маша, по уже сложившейся традиции споткнувшись о половичок и едва не снеся столик, схватила трубку, зная прекрасно, кому это она так срочно понадобилась.
– Где ты шляешься, шалава? – вызверилась Ирина, не успев дослушать робкое: «Алло!» – Ну, чего молчишь?
– Думаю, – честно призналась Маша.
– О чём ты думаешь, убогая? – жалостливо протянула сердечная подруга.
– Да как бы объяснить половчее? Ну, наверное, так. Для начала я утонула.
– В сортире?
– В Мухлоньке. Мне ногу свело. Вернее, конечно, утонула-то я не до конца, но почти. А так меня спас местный Робин Гуд и его верный пёс.
– Маш, ты вот сейчас чего городишь? – серьёзно спросила Ирка.
Мария почти видела, как подруга настороженно выпрямилась, отложив свой дивный мундштук вместе с пахитоской в пепельницу.
– Я не горожу, я рассказываю, где шлялась, – поправила подругу Мельге, наматывая витой шнур на палец. – Потом меня хотели посадить в тюрьму. Но, по-моему, это так, несерьёзно. Просто у него начальство и отчёты, а демонстрировать своё усердие и плоды работы надо.
– Кому надо?
– Капитану Боровику. Вообще, у него фамилия другая, но я её не помню, эта больше подходит. Значит, после тюрьмы я рыдала в жилетку совершенно постороннему мужчине и рассказывала, как меня предали и продали.
– Какому мужчине?!
– А сейчас я вдруг осознала, что на самом деле вся моя жизнь была в Павле и в работе. И больше ничего не было.
– Машка, я сейчас собираюсь и приезжаю, – совсем уж серьёзно, просто-таки смертельно серьёзно сообщила Ирина.
– С санитарами? – в тон ей уточнила Мария.
– Пока одна, а там посмотрим.
– Ир, а ты помнишь, как мы на турбазу ездили? На Ивана-Купалу, что ли? Точно, ещё венки в Волгу пускали и через костёр прыгали.
– Помню, – настороженно ответила Ирка. – Тогда ещё Артём напился так, что в тот же костёр едва не свалился. На втором курсе, да?  А что? Ты чего это вдруг в воспоминания ударилась, Мельге? Кислородом передышала?
– Меня тут женщина одна, между прочим, точно знающая секрет вечной молодости, блинами накормила и пюре с сардельками. Вернее, пюре она переслала, а сама не пришла, наверное, из деликатности. Но почему-то я думаю, что сегодня обязательно появится.
– Ты точно бредишь!
– Я не брежу, – Маша потёрла лоб, – я спрашиваю. Вот почему нам ни до кого никакого дела нет? Заложили себе в башку программу – и вперёд, к достижению целей.
– Ну, началось, – облегчённо протянула Ирина и Мария представила, как она откидывается на спинку кресла, цепляя свой мундштук. Кресло, понятно, чип-энд-дейл, мундштук янтарный и антикварный.– Страдания о несовершенстве личности в частности и русской пассионарности вообще. Слышь, Мельге, ты неправильно страдаешь! Русские классики предпочитали делать это в Баден-Бадене или, на крайняк, на Ревьере.
– Машенька! – закричали с крыльца. – Мы к вам, можно? Или вас дома нет?
– Это что такое? – изумилась в трубку сердечная подруга.
– Это меня кормить пришли, – заторопилась госпожа Мельге. – Всё, Ириш, перезвоню.
– Эй, блаженная, много жрать вредно! – уже издалека предупредила Ирка.
– А у меня личный фитнес-тренер появился. Звать Арей, красавец-мужчина и, вообще, альфа самец.
– Ма-аш! Так мы зайдём? – это опять с крыльца.
– Заходите, – завопила в ответ Мария Архиповна и протараторила шёпотом в телефонную мембрану: – Мне на самом деле пора. Надо ещё где-то раздобыть шорты и какие-нибудь кроссовки.
Удивление, хлынувшее из телефонной трубки, было таким плотным и весомым – хоть рукой трогай, хоть ножом режь. Зато как раз оно позволило эту самую трубку положить и сделать вид, что разговор окончен к удовольствию обеих сторон.