Белый кролик, красный волк

— Ты… — нерешительно начал я, тыча пальцем в рану. — Ты когда-нибудь задумываешься, что будет?
— Что будет?
— Если мама снова начнет с кем-то встречаться?
— Ты… этого хочешь?
— Боже упаси, — поспешно ответил я.
— Думаешь, такое возможно?
Снова долгое молчание.
— Нет, — отозвался я наконец. — После прошлого раза точно нет.
— Ага.
Она разделяла мое облегчение. Втроем нам было лучше. Безопаснее.
— Интересно было бы увидеть человека, который мог бы быть с ней на равных, — добавил я. — Ему придется шесть докторских диссертаций защитить, чтобы получить хотя бы шанс.
— Точно, — усмехнулась Бел. — А знаешь, для чего не нужно защищать диссертаций? Чтобы прыгнуть со стены. Хватит тянуть резину, мелкий. За дело.
Я взглянул вниз. У меня закружилась голова, закрутило живот. Руки трепыхались под порывами ветра. Да и вообще все части тела ходили ходуном, и только ноги не шевелились. Они, как клеем, оставались приклеены к кирпичам.
Бел снова вздохнула.
— А впрочем…
Крепко прикусив яблоко, она подпрыгнула, ухватилась за верхнюю часть стены и вскарабкалась наверх. Выпрямившись, она откусила сочный кусок и поймала фрукт в ладонь. На кислотно-зеленой кожуре зияла белая рана.
— Попробуем сделать это по-твоему, — предложила она, задумчиво жуя. Она вытянула руку с яблоком над пустотой.
— Что будет, если я разожму пальцы?
— Яблоко упадет.
— Благодарю за такие потрясающие откровения, профессор Эйнштейн. С какой скоростью оно будет падать?
Я вздохнул.
— Оно приобретет ускорение в девять целых восемь десятых метра в секунду и затормозит до нуля, когда коснется земли. Довольно забавно, кстати, что ты выбрала Эйнштейна для иллюстрации ньютоновских законов, хотя…
— А с какой скоростью будешь падать ты? — перебила меня она.
— С такой же, — ответил я. — Для силы тяжести размер не имеет значения, она работает всегда одинаково.
— Как сильно ты ударишься?
Я прищурился, разглядывая жухлую листву.
— Четыре килоньютона, — нехотя пробурчал я. — Плюс-минус…
— И это… — подсказала она, размахивая недоеденным яблоком. Я ничего не ответил, — …совершенно не смертельно, — закончила она за меня. — Верно? Сам знаешь, что верно.
— Не уверен, знаю ли я это…
— Ну, Питти, тебе ли не знать, падение с какой высоты не грозит тебе катастрофой. Ты все о таких вещах знаешь, — она снова кусает яблоко. — Могу поспорить, ты даже выяснил, сколько яблок я могу съесть, прежде чем отравиться.
— Ничего подобного!
— Ну-ну. Слушай, даже если забыть о том, что ты миллион раз видел, как это делаю я, подумай об этом с точки зрения математики. Даже твои драгоценные цифры дают тебе зеленый свет, так чего же ты боишься?
Чего же ты боишься? Мне на секунду кажется, что я вижу Бена Ригби, произносящего эти слова.
— Ну же, Питти, — пробормотал я.
Я кое-как собрался с духом. Бросил на сестру взгляд, полный сомнений, и она, ослепив меня своей улыбкой, подняла вверх большие пальцы. Я медленно поворачивался, пока снова не оказался лицом к обрыву. Стволы деревьев как будто вытянулись, удаляясь от меня, и подушка палой листвы казалась предательски тонкой. Вдалеке я слышал гомон и смех на детской площадке. Все закружилось, и мне показалось, что мир вокруг накренился и опрокинулся. Я зажмурился и попытался согнуть ноги.
Три мучительных минуты спустя я сознался:
— Я не могу.
Бел вздохнула.
— Почему нет?
— Умом-то я понимаю, что все со мной будет в порядке. Мой мозг верит в числа, вот только…
— Что?
— Не так-то просто убедить в этом мышцы ног, которые как раз и должны прыгать.
Что-то тихонько шлепнулось наземь. Яблоко Бел приземлилось в листву, сохранив отпечаток ее зубов в ярко-белой мякоти. Она протянула мне руку.
— А мне они доверяют? — спросила она. — Эти твои маловерные ноги?
Я поколебался, но все-таки кивнул. Конечно, они ей доверяли. Они ведь делили с ней утробу — она всегда, с самого начала, была рядом. Доверия более абсолютного невозможно и представить. Бел была моей аксиомой.
— Тогда положись на них. Если ты не доверяешь себе, доверься мне, — она усмехнулась. — Я ведь вроде как эксперт по этим делам. Если бы за падения давали докторскую степень, я бы давно ее получила.
У нее в кармане зажужжал будильник.
— Черт, — сказала она. — Мне пора на урок химии. А тебе?
— У меня «окно».
— Тогда продолжай тренировку.
Она невесомо похлопала меня по шлему, спрыгнула со стены, безукоризненно приземлившись, просто из вредности, и побежала в сторону школы.
— Три, два, один, ноль, — бормотал я. Мои ноги крепко стояли на кирпичах. — Три, два, один, ноль… три, два, один…
— Здорово, Дрочман.
Я вздрогнул и качнулся вперед, чуть не потеряв равновесие. Когда я поднял голову, то увидел его. Бен Ригби стоял на опушке в сопровождении Камала Джексона и Брэда Уоткинса. Я похолодел. Это не могло быть совпадением: сюда никто не приходил просто так. Они следили за нами и дожидались, пока не уйдет Бел.
А в руке он держал нож.
Родители подарили ему такой складной швейцарских ножик, у которых, знаете, шестнадцать миллионов насадок, из-за чего они похожи на содержимое кухонного ящика, сплавленное вместе в результате термоядерной реакции. Однако сейчас нож был раскрыт только основным лезвием.
Я часто думал об этом ноже. Медитировал, вспоминая о каждом его сверкающем стальном лезвии, потому что с тех самых пор, как Бен получил этот нож в подарок, он начал обещать, что отрежет мне яйца.
Ну же. Всего-то и нужно, что сделать шаг назад, и нас с ними будет разделять три метра сплошной кирпичной стены. Но мои мышцы словно обратились в камень.
Они начали наступать, сминая подошвами листья.
— Знаешь, что печально, Камал? — говорил Бен, словно меня здесь вообще не было. — Даже, я бы сказал, трагично. Мне кажется, кроме нас, у Дрочмана нет никого, кого он мог бы назвать своими друзьями.
У Бена был талант. Он инстинктивно умел давить на больное.
— Или мы, или все эти пончики, которые он сожрал на прошлой неделе, — подхватил Камал. — Говорят, он всегда ими обжирается, когда ему одиноко.
Я застыл. При виде ножа меня скрутило чувством вины. Нужно было бежать отсюда. «Четыре килоньютона», — напомнил я своим ногам. Двигайся! Ничего.