XVII. Наваррец
Реальный бомжатник в худшем из вариантов. Антисанитария тут была такая, что удивительно, как эти люди со всеми их болячками и язвами еще двигались, шевелили руками и ногами, испражнялись и потребляли пищу.
Пещера была тускло освещена, свет пробивался сквозь крошечные проемы в своде, туда же уходил дым, иначе люди давно угорели бы на месте.
Самое гнусное, что я не видел возможности пробраться к выходу мимо этих людей. Меня непременно заметят, и тогда, пипец, к гадалке не ходи.
Пролежав на своем месте минут десять, я заметил, что люди уходили и приходили лишь в одном направлении. Значит, там был выход наружу. Но добраться до него я не мог.
Оставалось лишь дождаться ночи, когда большинство обитателей пещеры уснет, и попытаться прокрасться по краю, в надежде, что никто меня не заметит.
И тут я сделал лишнее движение, камни подо мной внезапно поехали вперед, и я вместе с ними. Руки бессмысленно хватались за все, до чего можно дотянуться, но это уже не помогало. Я рухнул вниз вместе с грудой земли и мелкого камня, каким-то чудом умудрившись смягчить падение и не повредить себе ничего, но все же удар о землю был такой силы, что полностью выбил из меня дыхание на добрых пару минут.
И пока я очухивался и судорожно пытался протолкнуть воздух в легкие, к моей шее приставили ржавый нож, надавив так, что кровь потекла по клинку, а я замер на месте, боясь шевельнуться.
Обрадованный мужской голос у самого моего уха громогласно заявил:
— Да у нас тут благородный господин! Давненько я таких не резал! Свежее мясцо!..
Глава 8Мясцо? Людоеды? Лучше было погибнуть от рук гвардейцев, чем оказаться сваренным и сожранным местными бомжами.
Но выбора не было, меня резво подняли на ноги, окружили со всех сторон, крепко держа руки — не шевельнуться, зато нож убрали от моей шеи. Смрад от этих подобий хомо-сапиенс исходил такой, что хотелось застрелиться, лишь бы не ощущать столь мощные ароматы.
Кинжал выпал у меня еще во время падения, я был полностью безоружен.
— Дворянчик-то ободранный нам попался! — заржал кто-то справа.
— Ничего, зато мясо молодое, вкусное! — облизнулась раздутая от жира бабища с сальными волосами и огромной бородавкой на носу.
Лица, обращенные ко мне, хоть и принадлежали людям, но ничего человеческого я в них не видел: осклабленные беззубые морды, покрытые струпьями, коростой и болячками, с ничего не выражающими, тусклыми взглядами. У некоторых были видны раны, в которых, клянусь, шевелились личинки и черви. Что уж говорить про банальных вшей, крупных и наглых, которыми тут страдали все поголовно. Одеты местные были даже не в обноски, а в реальную рванину, сквозь которую просвечивали грязные, испещренные язвами тела.
От отвращения и омерзения, которые я не мог перебороть, меня скрутило и все же стошнило, и лишь это дало мне свободу: руки, державшие меня, на пару мгновений разжались, но этого хватило.
Я резко разогнулся, ударив затылком в лицо стоявшего позади нищего, да так удачно, что, кажется, сломал ему нос, второго пнул со всей дури по колену, третьего оттолкнул и тут же бросился сквозь окружившую меня толпу, яростно работая локтями.
Бабища с бородавкой заверещала и потянула ко мне пальцы, пытаясь схватить за одежду, но я мимоходом врезал ей, сворачивая челюсть, и визг перерос в хлюпающий хрип.
И все же нищих вокруг было слишком много, несколько десятков, и только благодаря эффекту неожиданности меня еще не сбили с ног, и я даже сумел прорваться через первое кольцо, окруживших меня людей.
Но со всех сторон ко мне спешили все новые и новые бездомные, и я видел, что к выходу мне никак не пробиться: снесут и затопчут.
Я оказался у костра, над которым на крепкой рогатине висел котел с варевом. Рядом валялась окровавленная шкура, кажется, мелкой собаки, а над ней кружили жирные зеленые мухи. Недолго думая, я пинком сшиб котел на землю и подхватил рогатину — хоть какое-то оружие!
Из костра выплеснулось содержимое — отвратительного цвета полужидкая бобовая похлебка и еще пара кусков чего-то, я даже не сразу понял — чего именно. А когда сообразил, то чуть вновь не согнулся в приступе рвоты. Среди рассыпавшихся бобов валялись две человеческие руки, грубо откромсанные по локоть.
Значит, то была не собачья шкура, а человеческий скальп!
Все-таки они не шутили, вокруг настоящие парижские каннибалы. Они жрут людей, и меня сожрут, если смогут!
Рогатина оказалась что надо — опаленная на огне почти до прочности стали и заостренная на концах, с такой хоть на медведя выходи!
Первым на меня прыгнул коротышка с лицом, полностью покрытым коростой. С ним я справился легко: ткнул рогатиной, пробив шею, тут же ногой сбил тело, освободив оружие, и крутанулся, отражая следующую атаку. Меня чуть не достал тип с кривым ножом, я еле успел отпрянуть немного назад, и мощным пинком пробил ему прямо между ног — это единственное, что я успевал сделать.
Хватило. Нищий согнулся и заорал от боли, а я все крутился и колол, направо и налево, не останавливаясь ни на секунду. Попадал я в лучшем случае один раз из пяти, но удары отпугивали нападавших, заставляя их отступать. Они мешали друг другу, и только поэтому я был еще жив.
Но было понятно: долго так продолжаться не могло, первая ошибка — и я труп!
В какой-то момент я оказался прижат спиной к скале, до выхода из пещеры казалось еще очень далеко, а передо мной стояли сразу пятеро нищих, причем все с оружием в руках. У троих — короткие дубинки, у двоих — ножи. Длина моей рогатины давала небольшое преимущество, и напади они одновременно, одного бы я наколол на древко, но от остальных уже бы не отбился.
И все же, никто из них не хотел быть тем самым первым, кто гарантированно умрет в эту минуту.
Поэтому они окружили меня полукольцом, отрезая пути к бегству, но не нападали, тянули, каждый ждал, что сосед рискнет раньше. Умирать не хотел никто, и момент затянулся.
— Зачем я вам? Живым я принесу больше пользы, чем мертвым! — я крепко держал рогатину, тыкая ей то влево, то вправо, а спиной ощущая крепость камня.
— Какая от тебя польза, дворянчик? — просипел один из нищих, еще крепкий на вид мужик лет тридцати.
— Деньги! У меня есть деньги, там, наверху, и я поделюсь с вами! Клянусь!
Сиплый рассмеялся, желтая слюна свисала из уголка его рта, дотянувшись до самой груди.
— Чтобы аристократ да сдержал свое слово? Ни за что не поверю!
— Мне нет до вас дела. Зачем мне обманывать? У меня есть тысяча ливров, и я отдам их в обмен на жизнь.
— Тварь! Не верю ни одному твоему слову! — Сиплый неистово затряс головой, как припадочный. — Лживые, лживые мрази, все вы там! Убью! Обещаю! Убью и обглодаю твое лицо!
Он дернулся было ко мне, я приготовился ударить, но неожиданно на плечо сиплому легла тяжелая рука крупного и высокого нищего, весом далеко за сотню килограмм, но не толстого, а, скорее, с телосложением штангиста.