Пристанище ведьм

– Само заклинание на гэльском, но для нас оно будет более могущественным, если мы произнесем его на английском, потому что тогда мы оба будем понимать смысл, – объяснил он.
Я кивнула.
Финн аккуратно обвязал наши руки тканью, изобразив на них белую восьмерку, и затянул узел на моем запястье.
Он подался вперед и прижался своим лбом к моему. Жар от его кожи помог мне отчасти расслабиться.
– Я, Финн Джеймс Д’Арси, вручаю себя тебе, Фрэнсис Виктория Хеллоуэл. Все, чем я являюсь и чем стану в будущем, принадлежит тебе, в этой жизни и в следующей. Все, что есть в моей душе, и она сама принадлежит тебе.
Я впустила в себя эти магические слова и сохранила в левой камере своего сердца, точно зная, что они останутся там навсегда.
– Твоя очередь, – прошептал он.
Я закрыла глаза и отчетливо произнесла:
– Я, Фрэнсис Виктория Хеллоуэл, вручаю себя тебе, Финн Джеймс Д’Арси. Все, чем я являюсь и чем стану в будущем, принадлежит тебе, в этой жизни и в следующей. Все, что есть в моей душе, и она сама принадлежит тебе.
Сложно описать словами, почему от этой клятвы у меня болело сердце. Финн обнадеживающе сжал мою руку и кивнул на строчку на гэльском внизу страницы.
– Теперь прочти вот это.
Я подчинилась.
– Déantar é. Is leatsa tú.
Это заклинание сразу возымело эффект. В комнате стало холоднее прежнего, и меня словно обдуло ноябрьским ветром. Сердце как будто выскоблили изнутри, а к горлу подкатил рвотный позыв, но тошнить было нечем. Моя рука, еще связанная лоскутом от рубашки, дрожала.
– У нас получилось? – прохрипела я.
– Сейчас проверим, – сказал Финн.
Свет лампы окутывал его золотым ореолом.
Он снова открыл сборник на странице с «Воскрешением».
– Произнесем его вместе? – предложил он, глядя на мое залитое слезами лицо.
– Да, вместе, – ответила я.
Его глубокий ирландский говор и мой тихий американский акцент слились воедино. Теперь заклинание ощущалось иначе. Я чувствовала, как магия во мне просится наружу, как просыпается искра, что жаждет зажечься.
На последних трех словах, ama a labhairt, с зеркалом произошло нечто странное. Гладкая поверхность пошла рябью, как темная вода океана, и вскоре в ней отражался уже не погреб, а нечто серебристое и причудливое, потустороннее.
Туман рассеялся, и за пеленой проявилось его лицо. Лицо моего брата. Как будто он стоял там, за зеркалом, и смотрел на меня. Дыхание перехватило. Его черты, коротко постриженные каштановые волосы, смешливые глаза, ровный нос – все выглядело в точности как в моей памяти.
Я издала восклицание, похожее на нечто среднее между воплем горечи и криком радости, и приблизилась к зеркалу.
– Уильям!
Его имя потонуло во всхлипе, и слезы снова потекли ручьем.
– Привет, Фрэнсис, – сказал знакомый голос.
Я боялась, что воскрешение окажется всего лишь иллюзией, воображаемым человеком, сотканным из магии, но в этой улыбке узнавался настоящий Уильям, и я не сомневалась, что в самом деле разговариваю с ним.
В уме вертелись миллионы разных слов, но мне удалось лишь выдавить из себя:
– Прости, пожалуйста, прости!
– За что, сестренка? – спросил он, глядя на меня так ласково и покровительственно, как часто делал при жизни.
И горбился, как всегда. Мама постоянно его за это ругала. А еще я заметила веснушку у него на носу, о которой уже позабыла.
– Люди умирают, так уж заведено, – продолжил Уильям. – Вот пришел и мой черед.
Как это было на него похоже – относиться даже к смерти как к чему-то обыденному!
– Но я тебя не спасла!
Он рассмеялся от души и пожал плечами:
– Да я и сам себя не спас. Никто не смог бы.
Этот жест тоже был ужасно в его духе, и у меня буквально разбивалось сердце. На языке вертелись сотни вопросов, но я все думала о времени.
– Сколько мы сможем говорить?
– Боюсь, что недолго, сестренка, – с сожалением ответил Уильям, поджав губы.
Хотелось бы мне поболтать с ним подольше. Рассказать о магии, о «Колдостане», об Оливере и нашей матери, обо всем, что он пропустил.
– Мне сильно тебя не хватает. Ты даже не представляешь насколько. Я не могу снова тебя потерять. Ты так внезапно пропал… Я не вынесу, если это повторится.
– Тебе станет легче, если я скажу, что упокоился с миром?
Я сглотнула ком в горле. Не хотелось больше тратить драгоценное время на слезы. Я бы все отдала, чтобы сейчас проникнуть в зеркало, обхватить брата обеими руками, залечить разбитое сердце.
– Ты должна забыть об этом и жить дальше. Господи, что за возвышенная речь у меня получается? Вот что с тобой делает смерть, а? – Уильям рассмеялся. – Так или иначе, говорю я правду.
– Где ты? – спросила я, прикладывая ладонь к зеркалу.
Оно обожгло меня холодом, и я отдернула руку.
Уильям встревоженно нахмурился, но не потерял бодрого тона.
– Ты же понимаешь, что я не могу сказать. Ты всегда слишком много обо мне переживала. Не стоит.
Он закрыл глаза, и я заметила, что его лицо с каждой секундой становится все прозрачнее.
Как мое сердце выдержит очередное расставание?
– Не уходи. Я должна спросить… что случилось в ту ночь, когда ты умер?
– Прозвучит глупо, но я и сам не знаю. Я поздно закончил работу и возвращался домой обычным путем. Вдруг меня ударили чем-то со спины, и рот мне зажала рука в перчатке – такой шершавой, колючей. Вода в реке была холодная, но всего через минуту я перестал ее чувствовать. И понял, что умер. Я даже оглянуться не успел, посмотреть, кто меня убил.
Меня пронзила игла разочарования. Я ожидала получить от него имя или хотя бы подробное описание внешности. Какое-то руководство к действию.
– То есть ты не знаешь, кто это был?
Уильям покачал головой.
– Извини, ничем не могу помочь.
Меня даже ни капли не удивляло, как беспечно он относится к собственному убийству.
– Может, ты заметил женщину? Лет сорока? Или более высокую и молодую?
Он вздохнул.
– Я ничего не видел, Фрэнсис. Я смотрел на реку. Слышал только, как кто-то насвистывает мелодию. Ночь была красивая. А потом раз… И все, темнота.
Отчасти я переживала, что он намеренно меня обманывает, якобы все произошло быстро и безболезненно – не хочет ранить мои чувства.
– Что же мне делать? – в отчаянии спросила я. – Что мне делать без тебя?