Дорогая Эмми Блю

Не знаю, что я собиралась найти в этой посылке. Может, что-то, что я заказала на eBay и забыла об этом. Может, старые письма или что-нибудь ещё в этом роде от хозяина бывшей квартиры. Но не это. Их восемь. Мари о чём-то болтает, а я краем глаза смотрю на один из конвертов, и мой желудок вновь сводит, будто я на вершине американской горки.
Его почерк. Это его почерк. Теперь я знаю, что он пишет полушрифтом и что выводит букву «Е», как тройку, написанную в обратную сторону. Я провожу пальцем по почтовой марке из Франции. Подумать только, они пришли из Франции. Может быть, из Сен-Мало. Интересно, думаю я, похож ли он на Жана. Глотает ли букву «Х» в начале слов, как Жан: «’Орошо. ’Олодно».
– Всё-всё, я вас покину, – говорит Мари, отводя взгляд от камеры. – Моя очередь идти в душ. Было так приятно пообщаться, Эмми!
– И мне, – говорю я, отчаянно желая увидеть Лукаса по ту сторону экрана. Он ответит, что к чему. Он поможет, как он всегда помогал, унять страх и беспокойство, сжимающие мой желудок. И вот он наконец появляется, сияющий от чистоты, и вода стекает по его плечам.
– Привет, – он проводит рукой по волосам, бросает телефон на диван, и экран дрожит. – Извини, я мылся.
– Да всё нормально.
Лукас, не моргая, смотрит на меня.
– Эм, что стряслось?
Я смотрю на веер конвертов в моей руке, потом снова на Лукаса, который там, за океаном, и мне так хочется, чтобы он был рядом, в этой самой комнате.
– Мне сегодня пришла посылка, – пищу я, – и в ней… открытки. С днём рождения. С моим.
Лукас хмурит брови, напряжённо глядя в экран.
– Серьёзно? От кого?
– От моего отца.
Лукас реагирует не сразу. Смотрит на меня, застыв, как застыла я, когда распечатала первый конверт. Не двигаясь. Не дыша.
– Твоего… от-тца?
Я смотрю на открытки, разбросанные по моим коленям. Восемь. Восемь поздравительных открыток с яркими детскими картинками, восемь раскрытых конвертов. Одну из них я подношу к экрану телефона. На ней розовый слон, его хобот изогнут в цифру 2.
– Их восемь, Люк. А посылка подписана маминым почерком.
Лукас проводит рукой по лбу, чуть приоткрывает рот.
– Значит… блин, получается, они были у неё с самого начала?
– Не знаю.
– И она только теперь решила тебе их отдать? Зачем?
– Мне кажется, из-за того, что она мне сказала на фестивале. Её тон был таким резким, что я подумала: «Вдруг всё кончено. Вдруг она решила, что я хочу найти папу, потому что она мне больше не нужна».
Мои руки, мокрые и холодные, дрожат, горло сжимается, будто его сдавили. Я не в силах говорить. Я смотрю на свои колени, откуда на меня смотрит надпись «Доченька, тебе сегодня семь!» – и я вижу, как на видео, себя семилетнюю, обожающую кроликов, заколки и брелки для ключей. Она так отчаянно хотела увидеть отца, эта маленькая девочка. Она мечтала о нём, рисовала его, представляла мужчин, улыбнувшихся ей в супермаркете, на его месте.
– Блин, Эм, ну я… с тобой всё в порядке?
– Я не знаю, – только и могу выдавить я, и из глаз хлещут слёзы – так внезапно, что я не успеваю их предотвратить. – Она говорила, что он не знает обо мне, Люк. Всю мою жизнь она говорила, что он… Она… – Я прижимаю ко лбу ледяные ладони, обжигающие горячую кожу. Я пытаюсь что-то сказать, но Лукас кивает. Он всё понимает и так.
– Я знаю, – ласково говорит он. – Я знаю, Эмми.
Слёзы льются и льются, и я закрываю лицо руками. Я с трудом слышу голос Люка, хотя телефон лежит прямо передо мной, в складках одеяла – так сильно шумит кровь в ушах.
– Мне так жаль, Эм. Это очень больно. Но послушай, ведь это начало чего-то нового, правда? Теперь мы знаем, что твоей маме известно больше, чем она тебе рассказывала. Эм? Эм, всё хорошо?
Я поднимаю глаза и вижу родные серые глаза Лукаса, обеспокоенно сузившиеся. А потом вижу на заднем плане Мари в плотном халате цвета бургундского вина. Какое-то время мы трое глазеем друг на друга.
– Мне пора идти, – говорю я.
– Ты уверена?
Я киваю.
– Эмми, мне кажется, тебе нужно поговорить с мамой, – бормочет Лукас, и я киваю, уже занося палец над кнопкой отбоя.
– Всё будет хорошо. Я тебе напишу.
Я смотрю, как Лукас и Мари исчезают в темноте экрана, и сворачиваюсь калачиком на постели, прижав колени к подбородку. Тридцать лет ожиданий, часы поисков, ни к чему не приводящих, заходящих в тупик. Лукас прав. Значит, маме известно больше, чем она мне рассказывала. Значит, мой папа знал обо мне. Думал обо мне. Эти восемь открыток и восемь одинаковых писем внутри говорят, что мой папа любил меня. Любил меня.
 
 
 «Моя милая Эммелина,
 С днём рождения.
 Всегда о тебе думаю.
 
С любовью, папа».
 
    
Глава одиннадцатая
 
Чат ОПЕРАЦИЯ «ДЕВЧИШНИК»!!!!
073622819199: Хей, чуваки и чувихи! Это Том Бодинг. Люк дал мне ваши номера, так что, думаю, самое время организовать ДЕВЧИШНИК (девичник+мальчишник, поняли прикол, да?) У нас тут подружка жениха (привет, Эмс), подружка невесты (привет, Люсиль, затыкай нас, если тебе надо будет поюзать гугл-транслейт, ахаха), брат жениха (здоро́во, Элиот) и я, легенда и звезда!
073622819199 Я просто подумал, как будет круто завести общий чат, где мы будем обсуждать разные планы насчёт всей этой вот движухи. Что скажете?
Элиот: Девчишник
Элиот: Прикол
Элиот: Движуха
Элиот: Кто бы мог подумать, что хватит трёх слов, чтобы я захотел умереть?
 
– О, у меня идея, Эмми. Ложись.
– Что-о?
– Ну, ты всегда снимаешь сверху, а если ляжешь рядом со мной и снимешь с того же ракурса…
– Но разве песок не… мокрый?
Рози лежит, растопырившись на песке, у моих ног.
– Ну, немножко. Но разве ты не готова страдать ради искусства? Подумаешь, немного песка, если в итоге я буду выглядеть как Бетти Пейдж [16].
Я смотрю, как Рози элегантно потягивается, подражая звезде пятидесятых. На ней огромные очки, белый халатик стелется по песку, из-под него выглядывает розовое бикини.
– Ладно, – говорю я. – Но если Фокс обнаружит песок у меня на спине и заставит надеть чужую вонючую блузку, я тебе устрою.
Рози хохочет, её щёки в ямочках блестят от розовой, как жвачка, пудры.