Души. Сказ 2
Что я сделал. Что сотворил. Что позволил.
Луна подбирает белый гребень и падает мне в ноги подле кресла, велит отстранить питьё и уделить внимание волосам. Расчёсываю их и стягиваю в жгут, дабы предстоящая дорога из пыли и смога не нарушила девичью красоту. Благодарные губы целуют.
– Ты другой на вкус, – отмечает Луна.
И права.
– Сегодня ром.
Обыкновенно коньяк. Её же угощаю вином. Редко. Люблю смотреть в трезвости опьянённые глаза. А Луна – по молодости – такая и есть. Почему же она похожа сразу на всех и ни на кого одновременно?
– Можно ли пьянеть от поцелуев? – смеётся девочка и прячет гребень в комод.
– Разве же так не происходит?
Из всех спален она избрала мою: как однажды – в ночь с подглядывающей луной – забралась под одеяло, так и не оставила его. Теперь в комнате благоухания и главное из них кружится в платье, а сквозь запахнутые шторы сочится рассветное солнце. Нужно выехать заранее, чтобы поспеть к началу приёма.
– Ты вздорная, Луна.
– Не знаю такого слова, – прохладно кидает девочка и даже не смотрит.
– Достаточно моего знания.
Джуна лежала на липких простынях, когда я отстранился и, покинув постель, дошёл до стола. Утаенная сигара прыгнула в зубы; я поддал огня и дурманящим облаком обдал спальню.
– Не знала, что ты куришь, правильный мальчик, – протянула Джуна и неспешно перевалилась с живота на спину.
– В редких случаях, – бросил я и распахнул окно, дабы выветрить из комнаты запах пота, сока и близости.
– Приятно осознавать, что я тот редкий случай.
Смолчал и затянулся. Ещё.
И выпалил:
– Ты догадываешься, что я говорю перед тем, как проститься?
– «Спасибо, уже оплачено»? «Чек у Хозяина Монастыря»? – ехидничала Джуна, рассекая ногами воздух. Кольца её русых волос убеждали в отсутствии родства.
– Вот ты стерва.
– Что же ты говоришь?
Её лицо оскалилось, пытливый взгляд вернулся. Такая Джуна – раздражающая всех и вся и меня в том числе – нравилась.
– Говорю, что ухожу.
– Иди.
Бросила наперёд, раскованно.
Я хотел ужалить её, принизить; события одной ночи не сказывались на нас таковых.
– Но в нашем случае, – продолжил я, – формулировку избираю иную.
Ядовитая улыбка дрогнула. Она хотела казаться бесчувственной, но чувств в ней было на всех вместе взятых; внутренние войны тонули в бледно-голубых водах глаз. Мне удалось разжалобить её, приготовить к следующему удару.
– Иди к себе, Джуна, – выстрелил я. – Иди в свою спальню, а. Тебе пора. Вопросов больше нет.
Сестра поспешно оправилась от волнения, досады и – нисколько не ошарашенно (хотя переживая бурю внутри) – ответила:
– Боюсь, споткнусь о родительскую спальню. Ты постарался, голова кружится.
Обернулся и посмотрел на неё. На такую изворотливую, токсинами полную, равную сигаре, дурману, гипнозу. Она знала, как одними и теми же словами ранить и исцелить. Она знала, что и когда говорить. Она знала, когда приластиться, несмотря на то что ластиться не любила.
В отличие от молодой жены, которая награждает меня тёплым взглядом и обращает его вновь на виднеющийся по горизонту Полис. Вибрации гудящего города слышны под авто, что режет сухие тропы.
– Останови машину, – просит Луна.
– Что-то случилось? – уточняю я.
Ответом не награждает, значит, вопрос можно не повторять. Игра начинается. Ветер ласкает выпадающие из причёски пряди, чёрное полотно стегает по плечам. Жена закидывает ногу на ногу и отдаёт любованию бархатную кожу бёдер.
Если не послушаться Луну, ей придётся адаптировать свой неясный, в секунду выдуманный план. А он у неё точно был; свежий ум, внимая огням Полиса, выстраивал конструкцию происходящего ныне. Пускай фантазирует, пускай изворачивается. Ей придётся сказать что-либо ещё и выдать себя.
Но она ничего не говорит. Не выдаёт. Лишь прихватывает юбку от платья и мгновение спустя оказывается у меня на коленях. Выглядывая над плечом, останавливаю машину и хочу отругать, но вижу ничем не тронутое лицо и слышу никак не взбудораженную интонацию:
– Я же просила остановить.
Ответить было нечем.
– Спасибо, – улыбается девочка.
Меня только что обыграли?
Она видит напряжение во взгляде и внимает напряжению в мыслях, а потому подкрадывается осторожно.
– Ты хотел опоздать, – говорит Луна. Убедительно. Так убедительно, что я почти верю в собственное никогда не оглашаемое желание.
Не удерживаюсь и сдаюсь под девичьим станом:
– У меня есть причина?
– Всегда одна.
От Луны пахнет маслами, с которыми она купается, но ничего не перебивает её естественного запаха. Отпускаю руль и обвиваю женскую спину. Луна влипает ласковым взглядом и, не теряя контакта глаз, расслабляет ремень на брюках. Качаю головой, подразумевая «не сейчас». «Сейчас» велят девичье сердце и девичьи руки: обхватывает ладони и направляет пальцы в себя. Выдыхает в губы и улыбается. Только сейчас.
Я зашёл в спальню Джуны. Девочка лежала на кровати, сминая под собой простыни, и плакала (за последние несколько дней она пролила все накопленные за несколько лет слёзы). Дверь в ванную комнату была распахнута – горел свет, бежала вода. Рвотный позыв отлучил сестру и вернул мгновение спустя.
– Тошнит? – спросил я.
– Как ты догадлив, – съязвила Джуна.
Её укол позволил не подступать медленно и не готовить морально – я ударил правдой:
– Мы родные друг другу.
– Как ты догадлив! – громче повторила Джуна и лотосом подобно села на край кровати. – Серьёзно, Гелиос? И с этим ты пришёл?
– Ты из клана Солнца, – подытожил.
– Серьёзно? – съязвила в очередной раз. – Я знаю. Я знаю, что ты мой брат, а наши родители – родители нам обоим. В чём проблема?
– Помнится, ты не была уверена в родстве.
– И сомневалась, и не сомневалась. Этого не объяснить, Гелиос.
Вздохнула.
– Возможно, искала оправдание своей природе, своему нутру. Возможно, искала оправдание желанию лечь с тобой. Почём мне знать? Я устала думать, устала анализировать и оценивать каждый свой шаг – хочу шагать и не смотреть под ноги.
– Клану Солнца следует выбирать почву.
– Ты всегда Гелиос, – посмеялась сестра. – Но я наплевала на нашу кровь – крови оказалось мало, – сказала Джуна и пожала плечами. – Мне захотелось твоего тела – я думала, таким образом взберусь в душу. Ужасно. Я ужасна.