Карамель. Новый Мир
– В чём твоя проблема, Миринда? Я желаю одеться, а не ждать, пока ты вспомнишь, в какой последовательности лежат десертные ложки.
Женщина прибегает на зов и достаёт из гардеробной пальто.
– Ради всего святого, простите меня, мисс Голдман, – лепечет женщина, помогая попасть в рукава. – Я задержалась на кухне, простите.
– Ради всего святого, – передразнивая, фыркаю я. – Где ты нашла здесь что-то святое, дрянь? Что за слово вообще? Ты в своём уме?
Резво оборачиваюсь и готовлюсь прошипеть ещё что-нибудь ядовитое, но служащая съёживается и повинно опускает глаза. Неужели ловит себя на мысли, что я могу ударить? Её?! Не стану трогать эту…
– Кара? – режет голос за спиной – пронзительный, острый, хлёсткий. Как сама его обладательница. – Я слышала твои крики с улицы. Никогда не хотела податься в хористки?
Встречая мать взглядом, испускаю подобие смешка. Хористки, как забавно (нет)! Раньше (того не могла наблюдать ни я, ни мать, ни её мать) эти святоши выползали из Острога (условно – Южного района) и утверждали, что они посланницы бога, а нам следует принять их. Вот только Боги – мы, Создатели – мы, и, что неудивительно, не помнится, как мы кого-то посылали.
Мать проплывает мимо – словно туман над вечерним крыльцом. И говорит:
– Миринда, ты забыла, где находится дверь? Почему не встречаешь?
Удивляюсь, как её худая шея держит голову; словно живой манекен. Худые длинные руки с худыми запястьями и худыми пальцами торчат иглами, рёбра и кости бёдер выпирают даже через платье. Вся истощённая (ещё и высокая; мне этот рост не достался), а в питании пытается стыдить, всячески убеждая, что диета из растительных продуктов отсылает к диете древних дураков. Мать говорит: «молодой девушке полагается выглядеть более округло, то добавляет внешности здоровья, а ты должна беспокоиться о том, как выглядеть на камеру». Я и стараюсь для камеры…Ну и потому, что всё иное в Новом Мире выращено в пробирке из порошка и каплей, а растения – хоть какой-то процент вероятности естественного происхождения.
– Можешь не отвечать, Миринда, – говорит мать и скидывает на пол пальто болотного цвета, перешагивает через него, разрезая ткань и воздух шпильками, и замирает. Ноги её в россыпи вен, на худых лодыжках будто нарисованы переплетающиеся мосты Нового Мира.
Служащая ожидает. Мать переводит взгляд на меня:
– А ты, Кара, куда собралась?
– Карамель, – бормочу в ответ.
Имя «Карамель» звучало лучше, нежели «Кара». Кара – вечные мучения, Кара – постоянное наказание. Матери нравилось называть меня Кара. Была ли я её наказанием?
– Кара, я задала вопрос.
Она не сердится, как может показаться впервой. Её не беспокоит происходящее вокруг.
Отвечаю:
– Гулять с Ирис.
– Я уже, помнится, рекомендовала тебе найти подругу приличней, – отзывается мать.
Пускаюсь в спор:
– Чем она нарушает приличия?
– Время проиллюстрирует это, Кара, просто знай: родители никогда не ошибаются в друзьях своих детей.
Хочу вспылить ещё больше, а потому спускаю с лица маску и открываю для колкостей рот, но мать, прищурившись, склоняется и раздувает ноздри. О нет. Нет-нет-нет. Закрой рот, Карамель. Закрой рот и натяни маску. Ещё не поздно?
Поздно.
– Старый пьяница и под стать ему молодая пьянчуга! – вскрикивает мать и, сделав оборот на шпильках, мчится в сторону лестницы.
Проклинаю запах алкоголя и ликую от его же привкуса на языке. Не сдерживаюсь и начинаю смеяться, слышу ругань родителей; Миринда косится и получает от меня колкий взгляд.
– Из-за тебя, – вопит мать, – люди – мы и все остальные – становятся безвольными и прожигающими жизни, пустоголовыми и разбалованными. Ничтожество! Глупые и они, и ты, раз поступаешь так с кровной дочерью.
Как будто я ей не кровь, что за манеры.
И вообще причину для истерики не вижу. Мы живём в своё удовольствие, мы живём в достатке. Мы люди с поверхности. Мы – апогей человеческого творения.
– Из-за тебя эти недостойные поднимают восстания, – продолжает мать, – и пытаются вырваться из своих горелых нор. Твоё отношение погубит нас! Я воспитывала дочь как…
Как идеальную, соответствующую нормам морали и поведения, и всё такое.
Дверь кабинета с грохотом закрывается. Вместе с тем я слышу звон разбившейся бутыли. Представляю, как виски летит на пол и встречается с полом: брызги летят на отцовские книги, алкоголь затекает меж половиц.
– Не забудь про ужин, Миринда, – говорю я и, вернув маску на лицо, выхожу из дома, не позволил женщине подступить.
Мраморная дорожка ведёт к посадочному месту для автомобилей; вижу, как из прозрачного гаража выглядывают два носа машин – отца и матери.
Выйти с улицы Голдман можно либо на воздушном транспорте, либо по уже давно заросшей тропе с обратной стороны дома. Сухая зелень с трудом пробивается из-под камней – раньше участок полностью был застелен газоном, но, когда содержание его начало отнимать много времени и средств, родители решили обложить всё камнями и мраморными плитами и позабыть про траву.
В ожидании водителя (теперь-то он приедет?) подхожу к краю посадочного места и, пока никто не видит, смотрю вниз. Поглощающая бездна всматривается в ответ. Носком подпихиваю декоративный камень – тот переваливается сам через себя и ныряет в пустоту. Хочу ощутить полёт вместе с ним, хочу познать высоту не на словах, а в реальности.
Почему я смотрю в низовья Нового Мира? Не полагается: ни по уровню, ни по статусу, ни по принадлежности к людям с поверхности. Мой взор должен обращаться к величественному городу или небу, к которому мы так близки…
Осматриваю здания вокруг улицы Голдман, мысленно путаюсь в паутине мостов и за решёткой из многочисленных высоток поодаль. Я рада, что мы живём в Северном районе, на замыкающей и высокой улице – никто из соседей не смеет наблюдать за нами так же, как я сейчас наблюдала за чужаками в других домах.
«Карамелька! – слышится вопль со стороны сада. – Карамель!».
Карамелька.
Ощущаю вмиг подступившую тревогу и оборачиваюсь. Навстречу бежит мальчишка. Пересекает каменную дорожку и вот-вот ступит на мраморные плиты: ко мне.
Карамелька.
Отступаю назад, едва не теряя равновесие.
Но там-то за спиной – Острог.
– Кара?!
Голос матери разрывает тонкую нить между мной и мальчиком; он растворяется в воздухе – будто никогда не навещал сад. Отдёргиваюсь и оборачиваюсь – на крыльце стоит мать. Кривится:
– Надеюсь, ты не собираешься прыгать? Тебе интервью на следующей неделе давать, отложи подростковые забавы.
– Ты серьёзно?