Курс на юг
– Военные суда в гавани, сэр. Четыре вымпела: аргентинский корвет и три военных корабля под русскими флагами. Один – броненосец.
– Не может быть! – прохрипел Бертон. Мир рушился на глазах. – Откуда? Пришли сюда из Кальяо?..
– Это другие корабли. – Трайон опустил бинокль. – Броненосец – бывший наш «Сьюперб», я хорошо его знаю. Кажется, русские переименовали его в «Олег»… Два других мне незнакомы, но, судя по всему, винтовые клиперы постройки конца шестидесятых. Должно быть, пришли с Балтики, пользуясь тем, что Королевский флот после фиаско на Бермудах сидит тише воды ниже травы и носа не смеет высунуть из Портсмута.
Кептен сделал шаг назад, нащупывая в кармане рукоятку «пепербокса», – с некоторых пор он с ним не расставался.
– Сюда нам путь заказан. Аргентинцы вместе с русскими – и, скорее всего, по их наущению – заняли Фолкленды. На север идти нельзя, в таком состоянии мы не доберемся не то что до Англии, но даже до Британской Гвианы.
– Можно починиться в Бразилии, в Рио! – прохрипел Бертон. – Они не посмеют…
– Еще как посмеют. Похоже, корабли под «Юнион Джеком» – нежеланные гости в портах Латинской Америки.
– И что же нам делать?
– Пойдем через Атлантику, к мысу Доброй Надежды. Риск, конечно, страшный, но ничего другого попросту не остается.
– Делайте, что сможете, – кивнул Бертон. – Жгите в топках палубный настил, запасной рангоут, хоть стол из кают-компании! Эти проклятые русские меня не получат!
«А ведь он помешался… – Трайон похолодел от внезапной догадки. – Как это называется у врачей-психиатров? Мания преследования? Конечно, так и есть: глаза пылают темным огнем, шрам на щеке налился кровью, вот-вот бросится, как есть, с голыми руками. А может, и с ножом. Помнится, в лондонских газетах писали, что этот тип не расстается с жутким восточным кинжалом, которым перерезал немало глоток…»
Он шагнул назад и опустил руку в карман, нащупывая рукоятку «бульдога».
– Вот что я вам скажу, мистер… – Трайон понизил голос так, чтобы не слышал стоящий на мостике вахтенный офицер. – У меня нет насчет вас никаких особых распоряжений, поэтому позволю себе дать добрый совет. Как только мы встанем на рейде Кейптауна, вам лучше по-тихому исчезнуть с моего фрегата. Обещаю в нужный момент отвернуться. Вы человек опытный, тертый, не пропадете. Сядете на первое попавшееся судно – и куда глаза глядят, лучше всего в Голландскую Ост-Индию или в Австралию. Поверьте, в старой доброй Англии вас не ждет ничего хорошего!
Эпилог
26 февраля 1880 г.
Аргентина. Буэнос-Айрес
Экипаж протарахтел по брусчатке Авенида Нуэве-де-Хулио, поднимая жиденький шлейф красноватой пыли. Мостовые в Буэнос-Айресе содержали из рук вон плохо, а потому пыль была повсюду. Сухая, въедливая, она оседала на платье, забивалась в рот, заставляя пешеходов надрывно кашлять.
– Прямо не столица большого государства, а какая-нибудь бессарабская дыра… – ворчал Остелецкий.
Сережа встретил его возле дворца президента вечером, после заседания мирной конференции, и теперь они вместе направлялись к набережной, чтобы подышать свежим воздухом и полюбоваться на выстроившиеся вдоль фарватера Ла-Платы броненосцы.
– Мирное соглашение не сегодня завтра будет подписано, – делился Вениамин последними новостями. – Согласно ему, Чили не только отказывается от претензий на территории в провинции Атакама, тех самых, где находятся залежи гуано, ставшие причиной этой войны, но и передает аргентинцам земли по берегам Магелланова пролива.
– А эти-то здесь при чем? – удивился Сережа. – Аргентина вроде в войне не участвовала?
– Кто откажется урвать жирный кусок при такой дележке? – усмехнулся Остелецкий. – Буэнос-Айрес и Сантьяго давно не могут поделить эти территории. Чилийцы и Пунта-Аренас возвели тишком, на спорных землях, просто поставив соседа перед фактом. Вот аргентинцы и торопятся воспользоваться тяжелым положением.
Мимо протарахтела подвода, груженная бочками, поднимая особенно густые клубы пыли. Сережа поспешил прикрыть нос и рот платком.
– Да, политика… – сказал он, когда угроза миновала. – А у нас-то в этой истории какой интерес?
– А такой, Серж, что аргентинцы тут же сдали Пунта-Аренас вместе с прилегающими территориями в долгосрочную аренду России с целью устройства там угольной станции и торговой фактории, а также наилучшего навигационного обустройства этого водного пути, имеющего огромное значение для морской торговли. И сделано это далеко не просто так, а в обмен на поддержку в урегулировании казуса Мальвинских островов.
– Это нынешние британские Фолкленды? Неужели аргентинцы решатся?..
– Уже решились. Правда, пока об этом ни-ни, газеты еще не в курсе. Англичанам сейчас не до этих клочков земли на краю света. У них мятеж в Южной Африке плюс тяжелая, кровопролитная война в Индии. И это не считая последствий прочих проигранных кампаний. Одна потеря Суэцкого канала чего стоит! Конечно, наши политики во главе с канцлером князем Горчаковым в стороне стоять не стали: из Кронштадта прислали на Фолкленды, Мальвины то есть, эскадру из трех вымпелов: броненосец «Олег», клиперы «Яхонт» и «Абрек», ну и твоя разлюбезная «Москва» в качестве судна снабжения. Цель – проследить за переходом власти, обеспечить эвакуацию подданных Британской империи, не допустив никаких безобразий. А в Порт-Стэнли постоянно будет находиться наш стационер.
Экипаж свернул с пыльной Авенида Нуэве-де-Хулио на боковую зеленую улочку. Дышать сразу стало легче.
– Послезавтра в Россию уходит «Скоморох» с дипломатической почтой, – продолжал Остелецкий. – Я тоже отправлю пакет с донесениями.
– Рапорты о твоих подвигах в Вальпараисо?
– А как же? Без крепкой бумаги ни одно дело нельзя считать хорошо соображенным.
Сережа согласно наклонил голову. Что есть, то есть, российская бюрократия неистребима, как и душная пыль аргентинской столицы.
– Кстати, о бумагах… – добавил Вениамин. – Тебя-то Бутаков как, пристроил? Ты ведь теперь снова на флоте?
Сережа кивнул. Два дня назад русский посланник передал ему полученный из Петербурга высочайший указ о восстановлении на службе и присвоении очередного чина. Приложенное к документу письмо предписывало капитану второго ранга Казанкову прибыть в соответствующий департамент Морского министерства для получения нового назначения. А пока – поступить в распоряжение адмирала Бутакова.
– Да вот, как раз на «Скоморох» старшим офицером, – ответил Сережа. – Их старший офицер подцепил какую-то местную лихорадку, сейчас отлеживается в больнице при католическом монастыре. Я его заменю.
– Так, значит, и ты домой?
– И я. Пора, сколько уж в России не был. Кстати, надо бы вернуться к литературным… э-э-э… упражнениям. Обещал ведь регулярно высылать с дороги корреспонденции в «Ниву» и уже который месяц манкирую. Федор Николаевич Берг – это главный редактор – наверное, недоволен. Нехорошо получилось, надо исправлять…
– Да ты, Серж, у нас будущий граф Толстой… – Остелецкий постарался спрятать иронию в голосе. – Ну-ну, только не обижайся. Гревочка, помнится, очень хвалил твои дневники, надо бы и мне полистать. Признайся лучше: грустишь по прекрасной сеньорите Ачиве?
Сережа не ответил. Взгляды, которые он бросал на воспитанницу баронессы, давно стали предметом подтрунивания Греве и Остелецкого. Но взглядами все и ограничивалось. Сережа, помня о свежей душевной ране, которую нанесла девушке потеря возлюбленного, так и не решился на попытку сближения и выдерживал приличествующую дистанцию до самого расставания в Пунта-Аренас. В результате он отправился с бутаковской эскадрой в Буэнос-Айрес, а предмет его воздыханий остался на борту «Луизы-Марии».
– Я слышал, мадам Камилла написала от ее имени дону Гальвесу?
– Было дело, – подтвердил Сережа. – Но он и слышать не хочет о беглой племяннице. Баронесса решила взять ее с собой – не оставаться же бедняжке без всякой опоры? Получит приличное образование, Европу посмотрит. А там, глядишь, и дядя переменит гнев на милость…