Остров русалок
Газета у нас на острове была только одна, и к тому времени, когда очередной экземпляр доходил до Пукчхона, новости уже частенько устаревали, а иногда они не имели отношения к правде. Еще Чжун Бу слушал новости по радио, но однажды вечером мрачно сказал:
— По-моему, эту станцию контролируют правые, а правых — американцы. Есть еще сплетни и слухи, которые ходят по деревням, но как вообще можно доверять хоть чему-то из того, что мы слышим?
Мне было нечего ответить.
Американцы объявили, что десятого мая у корейцев, живущих южнее тридцать восьмой параллели, наконец-то пройдут выборы. Ненадолго настроение у мужа поднялось.
— Американцы и ООН поклялись, что мы сможем свободно голосовать, как считаем нужным, — сказал он мне. Но потом вернулся к реальности: — Американцы поддерживают кандидатуру Ли Сын Мана. Больше всего он нравится бывшим коллаборационистам, сотрудничавшим с японскими властями. Все, кто выступает против Ли, автоматически считаются красными. Те, кто хочет наказать бывших коллаборационистов, тоже считаются красными. То есть в красные запишут практически всех жителей Чеджудо, включая нас с тобой.
Чжун Бу все больше мрачнел, и меня это тревожило.
Радиостанция с Севера передала приглашение лидерам Юга приехать в Пхеньян и обсудить воссоединение, а также составить конституцию, которая решит все наши проблемы. В ответ на приглашение американская военная администрация и губернатор Ю усилили меры по борьбе с коммунистами на Чеджудо. Первым арестовали бывшего губернатора Пака, которого в свое время назначили на этот пост американские власти. Это всех потрясло: такой известный человек! А потом из реки выловили тело юноши, которого опознали как участника протестов. Нашелся свидетель, видевший, как студента пытали. По его словам, юношу подвесили за волосы к потолку и протыкали ему яички шилом. Каждая мать на острове невольно представила на месте жертвы своего сына.
* * *
Третьего апреля нас затемно разбудил грохот стрельбы. Кто-то кричал, по олле бежали люди. Мы с Чжун Бу прикрыли собой детей. Я очень испугалась. Малыши хныкали. По ощущениям, налет длился вечность, или так казалось, потому что ночь выдалась очень темная. Наконец Пукчхон затих. Арестовали ли кого-нибудь? Скольких ранили, скольких убили? Тьма не могла ответить на эти вопросы. Потом мы услышали, как снаружи кричат:
— Скорее! Идите сюда!
Чжун Бу встал и натянул брюки.
— Пожалуйста, не ходи! — взмолилась я.
— Что бы там ни случилось, все уже закончилось, но могут быть пострадавшие. Я должен помочь.
Он ушел, а я еще крепче прижала к себе детей. Снаружи раздавались встревоженные голоса мужчин.
— Посмотрите на холмы! Кто-то зажег старые маяки!
— Это чтобы разослать весть по всему острову!
— Но какую именно весть? — спросил мой муж.
Мужчины еще какое-то время продолжали переговариваться, но ни к какому определенному выводу так и не пришли. Наконец Чжун Бу вернулся и лег рядом со мной. Дети опять уснули, прильнув ко мне, как поросята к свинье. Когда настал рассвет и небо порозовело, я тихо встала, оделась и вышла из дома. Мне надо было сходить к деревенскому колодцу, но тут из дома выскочил Чжун Бу.
— Я с тобой. Не стоит тебе ходить одной.
— Но дети…
— Они еще спят, — сказал муж, взяв ведро для воды. — Оставить их одних дома гораздо безопаснее, чем взять с собой.
Мы подошли к воротам и выглянули. На олле никого не было, только валялось несколько брошенных бамбуковых копий. Мы поспешили на главную площадь, где выяснили, что восставшие вломились в крошечный деревенский полицейский участок. На булыжниках, которыми была вымощена площадь, валялись мебель и лампы из кабинетов. Ветер гонял по земле листы бумаги. Несколько полицейских их торопливо собирали. У одного была перевязана голова, другой хромал. Под деревом собралось несколько местных жителей, разглядывая висящий на стволе плакат. Мы с Чжун Бу протолкались вперед.
— Учитель, что тут написано? Скажите нам! — попросил кто-то.
— «Дорогие граждане, родители, братья и сестры, — прочитал Чжун Бу, ведя взглядом по строчкам. — Вчера был найден убитым один из наших братьев-студентов. Сегодня мы спускаемся с гор с оружием в руках, чтобы атаковать полицейские участки по всему острову».
Люди начали переговариваться. Все были напуганы и не знали, что делать. Кое-кто высказался в поддержку восставших: они лишь отомстили за убитого товарища.
Чжун Бу продолжал читать:
— «Мы будем до конца сражаться против выборов, разделивших страну. Мы принесем свободу семьям, которых разлучила черта на карте. Мы прогоним из нашей страны американских каннибалов с их цепными псами. Честные чиновники и полицейские, мы призываем вас восстать и помочь нам сражаться за независимость».
Мне не понравился агрессивный тон текста, но устремления авторов плаката разделяли все островитяне. Мы хотели единой свободной страны. Хотели сами выбирать свое будущее.
— В бой! В бой! — закричали мужчины, вскинув руку. Вскоре к ним присоединились и женщины. Но мы с Чжун Бу, наученные горьким опытом, вернулись домой, к повседневной жизни, а по деревне тем временем побежали слухи. После завтрака пришла бабушка Чхо посидеть с детьми и Ю Ри, и к тому времени, как я добралась к бультоку, каждая хэнё, похоже, составила свое мнение о событиях прошлой ночи.
— Это все Трудовая партия Южной Кореи устроила, — заявила Ки Вон, когда мы расселись у огня.
— Да нет, виноваты повстанцы, — возразила Ки Ён, почесывая ухо.
— Я слышала, с Бабушки Сольмундэ спустилось пятьсот бунтовщиков…
— Нет, гораздо больше! Они пошли по деревням, и к ним присоединились еще три тысячи человек, поэтому бунтовщикам и удалось одновременно напасть на такое количество полицейских участков.
— И это еще не все: повстанцы еще взорвали дороги и мосты!
— Как? — с сомнением спросил кто-то.
Но прежде чем нашелся ответ, еще одна ныряльщица добавила:
— И перерезали телефонные линии!
Это уже грозило серьезными проблемами. Ни у кого из нас телефона не было, так что в чрезвычайной ситуации помощь из города в деревню вызывали по аппарату в полицейском участке.
— По-моему, у них оружия не больше, чем у нас, когда мы выходим в море, — заметила Ки Вон.
— Ты что, ходила посмотреть? — изумленно поинтересовалась Ки Ён.
— Думаешь, они посмели бы что-нибудь мне сделать? — Ки Вон выпятила подбородок, показывая, что с ней шутки плохи. — Я подходила к своим воротам и видела, как идут мужчины — ну и несколько женщин тоже — с серпами, косами, лопатами и…
— Получается, они скорее крестьяне, чем хэнё, — задумчиво протянула Ки Ён.
— Самые настоящие крестьяне, — подтвердила ее дочь.