Три секунды до
Когда речь отца кончается, я хриплю:
– Не вини Тома.
Его лицо сразу мрачнеет.
– Он все знал и ничего мне не сказал.
Я прочищаю горло, говорю:
– Я его попросила, – хоть это и неправда.
– Просила ты или нет, – отец сжимает кулаки, – у него есть своя голова, и он должен был рассказать.
Я качаю головой, вижу, что отца это раздражает.
– Нет, – шепчу, – не должен был. Не вини его. – И начинаю кашлять.
– Все, хватит разговоров, – отец гладит меня по голове, – тебе нужен покой.
Я морщусь, прошу воды. Больше мы с ним не поднимаем эту тему.
* * *
Восстанавливаться сложно. Еда – отвратительная, но не потому что она плохая, а потому что желудок отказывается ее принимать. И тем не менее, я пихаю в себя как можно больше, чтобы скорее набраться сил и встать на ноги. Говорить уже легче, потому что горло заживает, и я привыкла к боли.
Через неделю получается поднимать руки и есть самостоятельно. Самой настоящей проблемой оказывается катетер, вставленный между ног, из-за которого долго не получается нормально ходить. В этом месте болит и чешется, а когда его меняют, мне хочется выть от боли. Тем не менее, я почти сразу встаю на ноги, потому что ходить под себя невыносимо унизительно.
Меня отключают от аппаратов, оставляют только катетер в вене, через который до сих пор делают капельницы. Ко мне начинают пускать не только отца и Тома, так что приходит много людей. Все из «Нитл Граспер» по очереди, еще какие-то люди, даже Марта с Джоуи. Мне страшно думать о том, что все они теперь знают: я наркоманка. Но они добры и желают здоровья, никто меня не осуждает, и от этого спокойно.
Мама не приходит. Как я понимаю, отец настаивает на том, чтобы ее не пускали, и это к лучшему. Лучшее из всего происходящего – это визиты Тома. Их я жду с замиранием сердца и трепетом в груди.
Однажды я решаю спросить у него:
– Что у вас с отцом?
Он стоит у окна, разглядывает двор, я сижу на кровати, опираясь на подушки.
– Мы не разговариваем. – Он поворачивается и подходит, усаживается в кресло.
– Как так? – возмущаюсь. – Как вы можете не разговаривать? Я даже не представляю себе такого. Вы должны помириться!
Том кривится.
– Мы наговорили друг другу много ужасных вещей, – дергает плечами, но потом грустнеет. – Он обвинил во всем меня. Я и сам знаю, что виноват, но будь он лучшим отцом, не допустил бы всего этого. Все, что ему нужно было сделать, – это разуть глаза.
Я расстраиваюсь от того, что Том злится на папу.
– Зачем ты вообще сказал ему, что все знал? – сердито спрашиваю.
– А как ты себе это представляешь? Я жил с тобой и ничего не знал? Я же не твой отец, так что это была бы самая тупая ложь на свете. Я хотел помочь тебе и так надеялся, что ты справишься. Отказывался верить, что все может зайти так далеко…
Я опускаю взгляд. Том корит себя и злится на папу, папа злится на Тома и обвиняет во всем его, а виновата на самом деле я.
– Вы должны помириться, – тихо говорю.
Он молчит. Я продолжаю:
– Том, ну вы же не можете поссориться и разойтись. Это просто невозможно, вы всю жизнь дружили, и вам еще столько же дружить…
Он напряжен и зол, но где-то в глазах я вижу, что он согласен со мной.
– Извинись перед ним, – предлагаю.
– Что? – удивляется.
– Извинись перед ним! – повторяю. – Слушай, я знаю своего отца, он всегда принимает извинения, он отходит, если перед ним извиниться.
Том подается ко мне.
– Мы говорили такие вещи, после которых люди обычно не смотрят друг другу в глаза. Нельзя сделать вид, будто ничего не было.
– Все это неважно, ведь речь идет о вашей дружбе и вашей работе!
– Я не хочу извиняться. – Том откидывается на спинку кресла.
Я вздыхаю. Чувствую боль. Я представить себе не могла, что такое случится, что они поссорятся из-за меня. Всю жизнь видела, как они дружат, и понимать, что это может кончиться, – просто немыслимо.
– Я еду в рехаб, – говорю.
– Твой отец хотел этого. – Том отводит взгляд, потом снова смотрит на меня. – На сколько?
– Пока не знаю… а сколько вообще там находятся?
Том пожимает плечами.
– Полгода, год. По-разному.
Я сглатываю. Полгода… просто немыслимо. Не в силах об этом думать, я перевожу тему:
– А еще они меня достали.
– Кто? – нахмурившись, спрашивает Том.
– Врачи! Каждый день здоровая еда и бла-бла-бла… даже сладкое не дают! Это невыносимо, все такое безвкусное… Хочу в «Макдоналдс», – хнычу я, краем глаза наблюдая за Томом.
Он щурится.
– Я знаю, ты хочешь, чтобы я принес тебе что-то из «Макдоналдса».
Я хихикаю.
– Прости… ну ты же принесешь? Пожалуйста, Том!
Он смягчается. Говорит:
– Ну конечно принесу.
Если бы я могла, то кинулась бы к нему в объятия. Но я без сил и могу только радостно смотреть на него, думая о том, как же сильно его люблю.
40В Калифорнии ветрено. Я стою на заднем дворе больницы, щурюсь от лучей солнца и придерживаю волосы, чтобы они не разлетались во все стороны. Жду Тома, сегодня он обещал пройтись со мной во время дневной прогулки.
Когда он появляется, я вижу в его руках бумажный пакет из «Макдоналдса» и радостно кидаюсь к нему на шею.
– Ты принес! Ура, нормальная еда!
– Белинда… – хрипит Том, снимая меня с себя.
Я отлипаю от него и неловко отодвигаюсь.
– Давай отойдем. Если здешние патрульные увидят это, – Том кидает взгляд на пакет, – меня выгонят.
– Хорошо, только куда?
– Есть тут одно место…
Том направляется к зданию больницы и обходит его сбоку. Там оказывается небольшой карман с дверью внутрь, мусорным баком и лавочкой.
– Давненько не ела у помойки, – пытаюсь пошутить, но Том не реагирует. Отдает мне еду и прислоняется к стене напротив, вытаскивая сигареты. Прямо под знаком «Курить запрещено».
– Том, – говорю, взглядом обращая внимание на вывеску, – нельзя.
– Все нормально, тут никого нет. Они не пользуются этим выходом. – Он делает затяжку.
– Уверен?
– Я курил здесь по пять раз на дню в течение месяца, знаю, о чем говорю.
Я опускаю взгляд. Медленно разворачиваю пакет и достаю бургер.