Три секунды до
– Какие?
– Тюрьма.
– Верно.
Я смотрю куда угодно, только не на полицейского. В голове шум, меня лихорадит.
– Вставай, – говорит он мне и под руку выводит наружу.
Офицер тянет меня по коридору, мы заходим в комнату с камерами хранения. В одной из них оказываются мои вещи: все, что было при мне и что у меня забрали – портфель, телефон и удостоверение. Полицейский расстегивает на мне наручники и вручает вещи.
– В этот раз ты отделалась легким, подчеркиваю – легким – испугом, Белинда. В следующий раз тебе так не повезет. Я надеюсь, ты все поняла. На выходе распишешься за получение вещей.
Я стою, словно парализованная, прижимаю к себе рюкзак и часто дышу. На негнущихся ногах выхожу наружу и иду по указанному шерифом направлению. В ушах звенит. Попадаю в большой светлый вестибюль; глаза, отвыкшие за сутки от дневного света, пронзает боль.
– Белинда! – слышу знакомый голос. Сбоку ко мне подбегает Том, а следом его охранник. Адвокат тоже оказывается рядом.
– С тобой все хорошо? Тебя не трогали? – спрашивает Том.
– Все хорошо. Мне надо сесть.
Я опускаюсь на лавку у стены и утыкаюсь лицом в ладони, пытаясь справиться с диким желанием блевануть.
– Точно все нормально? – опять спрашивает он.
– Ее до смерти напугали, – отвечает адвокат.
– Меня тошнит.
– Принеси воды, – говорит Том охраннику и садится рядом со мной.
Он обнимает меня за плечо, наклоняет к себе. От его знакомого, приятного запаха мне сразу становится спокойнее. Постепенно я начинаю осознавать, что все обошлось. Охранник вручает мне пластиковый стакан с холодной водой, после которого желудок скручивает боль. Кажется, последний раз я ела еще вчера.
– Лучше? – спрашивает Том.
– Да.
– Хорошо. Тогда уедем отсюда.
Я киваю. Что угодно, лишь бы выбраться из этого места и забыть все как страшный сон. Я оглядываюсь по сторонам, и до меня вдруг доходит.
– А Скифф? – спрашиваю я.
– Какой Скифф? – смотрит на меня Том.
– Со мной был парень…
– А, да… малышка, забудь о нем. Ему не помочь.
– Ясно, – спокойно говорю я, но внутри все пылает.
На выходе из отделения, прямо у дверей, нас ждет большой черный «Мерседес». Охранник открывает нам двери, сам садится на переднее сиденье. Машина трогается с места, мы все дальше и дальше отъезжаем от участка.
– Где папа? – вдруг спрашиваю.
Том вздыхает. Смотрит в окно. Я не могу терпеть его молчание.
– Ты ему не дозвонился?
– Он отключил телефон. Твоя мать сказала, что он не дома. Не было времени искать.
– Ясно…
Я опускаю взгляд.
– Эй, – зовет меня Том, – уверен, с ним все хорошо.
– Спасибо тебе, – говорю я, – и прости.
– Все нормально.
Мы замолкаем, но, кажется, Тому еще есть что сказать. Я смиренно жду, когда же он даст волю своему гневу и выскажет мне все.
Но вместо этого он наклоняется ко мне и доверительно произносит:
– Слушай, Белинда… будь осторожнее в следующий раз, ладно?
– Следующего раза не будет, клянусь…
– Я тебя ни в чем не обвиняю, не надо клясться. Просто… ты такая молодая и тебе ничего не страшно. Я это понимаю, но хочу сказать, не надо таскать по городу наркоту.
Я кусаю губы, смотрю в окно. Мне нечего ему ответить.
– И еще… если ты употребляешь наркотики… делай это как угодно, только не через шприцы. Никаких шприцов.
Мне вдруг становится невероятно стыдно, прямо до боли. Уши загораются, я спешу спрятать их под волосами. Чувство стыда такое всеобъемлющее и невозможное, что мне хочется спрятаться от Тома и никогда ему не показываться. Я киваю.
– Я больше не буду иметь с этим дел… правда… Прости, прошу…
– Всякое дерьмо случается, – обреченно говорит Том.
Я немного медлю, но потом все же спрашиваю:
– Ты рассказал маме?
– Конечно нет.
Я облегченно вздыхаю.
6Те времена запомнились мне сплошным темным пятном, будто на улице всегда была ночь и я несколько лет не видела солнечного света.
Мне было девять, и единственное, что доставляло мне радость, – игры с моими друзьями-соседями. Мы бегали по домам, катались по району на велосипедах, устраивали соревнования из разряда «кто дальше прыгнет» или «кто больше всех отобьет мяч от земли». В эти моменты я забывалась, абстрагировалась от всего, что происходило дома, и была обычным счастливым ребенком.
Ничего не отличало меня от других, кроме одного: гулять я выходила редко.
Я не могла просто взять и уйти из дома, как делали это другие дети. Когда я видела, как свободно они могут перемещаться, то до дрожи завидовала. Мне так делать было нельзя.
Мама разрешала мне выходить из дома только тогда, когда я уберусь в квартире. Но уборка в понимании моей мамы – это явно не то, что имеют в виду все нормальные люди.
Все должно было выглядеть идеально. Ни одной пылинки на полке. У всех вещей есть свои места, и не дай бог какой-то из них оказаться не там.
Брызги на зеркале, отпечатки пальцев на ручках дверей – я протирала их каждый раз, когда они появлялись. Каждый день забиралась под потолок и стирала пыль с лампочек – едва ли хоть кто-то из людей делает это чаще, чем раз в неделю.
Если у мамы было плохое настроение, мне могло влететь за крошки на столе. Я до сих пор вспоминаю те годы с содроганием.
В тот день я очень хотела играть с друзьями. Но вот незадача – кран в моей ванной комнате протекал и оставлял лужицы в ванной. Я знала, маме это не понравится, и если она увидит их, то никуда меня не пустит.
В голове созрел план. Я выдраила полы до блеска, вытерла всю пыль и быстро закрыла окна – всегда так делала, потому что знала: с улицы летит пыль и к тому времени, как мама придет проверять, она снова осядет на полки. С той же целью я выключила вентиляцию. А потом сделала гениальную, по своему мнению, вещь: перекрыла в доме воду.
Я знала, никакие оправдания не помогут – мама не будет слушать, что кран протекает, поэтому избавилась от проблемы как могла.
И это сработало. Пройдя ее доскональную проверку, я побежала к друзьям.
Несколько счастливых часов я веселилась, но когда вернулась домой, окунулась в сущий кошмар. Мама не оценила то, что я сделала, потому что не смогла принять душ.
Тогда в первый раз у нее по-настоящему сорвало крышу. Как только я зашла в квартиру, она стала кричать на меня и ударила.