Я врач! О тех, кто ежедневно надевает маску супергероя

Один санитар сказал, что каждый раз, когда он видит меня в коридоре, я смотрю в пол, и я поняла, что он прав. Я все время ходила с опущенной головой.
Мой разум тоже замедлился. Меня постоянно одолевали сомнения. Каждый раз, когда задавали вопрос во время обхода или учебных занятий, я не могла понять, о чем спрашивают, и неизменно отвечала последней. Каждый день я смотрела на список своих заданий, не в состоянии приступить ни к одному из них: от ужаса меня словно парализовало. Если мне все-таки удавалось с чем-то справиться, я непременно снова и снова проверяла, все ли сделала правильно, и окружающие только способствовали росту моей неуверенности в себе. В ночные дежурства, когда у меня появлялось несколько свободных минут, я садилась в пустом кабинете и доставала с полок медкарты пациентов. Поначалу это были только наши пациенты, однако вскоре меня начали интересовать все подряд. Из любого отделения. Лишь бы была какая-то история. Я изучала каждую запись, начиная с направления, и спрашивала себя, смогла бы я заметить что-то на рентгеновском снимке, догадалась бы я назначить какой-то конкретный анализ крови. Или прописать это лекарство, запросить компьютерную томографию? Была ли я достаточно умной? Была ли я достаточно хорошим врачом? Заслуживала ли я право здесь находиться?
Я помешалась на опасности распространения инфекции и после каждого пациента стояла у раковины и докрасна терла свои руки, хотя и этого казалось мало, так что вскоре костяшки моих пальцев потрескались и начали кровоточить. Одна из медсестер заметила и дала мне небольшую баночку «Судокрема», и меня настолько тронула эта капля доброты в море отчаяния, что я пошла пореветь в санитарную комнату. Я почти не ела. Толком не спала. Я сильно исхудала. Мои волосы спутались и прилипли к черепу. Каждую ночь я заползала в кровать и лежала в темноте, разбирая прошедший день, и каждое утро выползала из постели, надевала на себя то, что первым подвернется под руку, и возвращалась к жизни, которую начала считать самым худшим кошмаром наяву. Все остальные в больнице как-то справлялись. Я смотрела, как другие врачи ловко делали свою работу, не прилагая, казалось, особых усилий. Я же выполняла лишь самый минимум, очень осторожно и каждое утро ставила перед собой цель дожить до конца дня, сохранив рассудок.
Когда постоянно едва справляешься с работой, люди вскоре начинают обращать на это внимание. Мы очень хорошо умеем замечать, когда другие не выкладываются по полной, но не так уж умеем спрашивать о том, почему так происходит.
Мы очень хорошо умеем высказывать свое недовольство, и несколько раз врачам, более молодым и менее опытным, чем я, казалось, будто они имеют право отчитывать меня за то, что я нахожусь не там, где должна, по их мнению, находиться, либо не делаю то, что должна, по их мнению, делать. Может, они и были правы, однако никто из них не почувствовал необходимости спросить, почему так происходит.
У меня был небольшой список людей, к которым я могла обратиться, когда доходила до предела. Медсестры, разбросанные по всей больнице, которые были особенно добры. Специалист по работе с пережившими утрату – один из самых отзывчивых людей, которых я когда-либо встречала. Сестра из четвертой общей палаты, которая однажды невероятно меня подбодрила, сказав, что из меня вышла бы чудесная медсестра. Больничный священник, у которого всегда было время со мной поговорить – мне не доводилось видеть человека с более мудрым взглядом. Часовня располагалась прямо по соседству с ординаторской, и я иногда сидела в ней после тяжелой смены, хотя в этих больничных коридорах и перестала замечать какие-либо свидетельства существования Бога. Возможно, меня успокаивала тишина после дневного шума, или же где-то в этой тишине таилась надежда, что когда-нибудь я снова смогу Его обрести.

Я пришла в больницу, наполненная радостью и энтузиазмом, желанием быть лучшим врачом на свете. Несовершенства системы, нехватка финансирования и людей для обеспечения необходимого медицинского ухода, а также человеческие страдания и смерти постепенно уничтожали меня, пока от того врача ровным счетом ничего не осталось. Она, та врач, исчезла.
Иногда она мне кажется такой далекой, что я уже начинаю сомневаться, существовала ли она вообще когда-то. Я всегда прилагала особые усилия, даже если и не была никогда лучшей, однако эта работа отправила меня на самое дно колодца отчаяния, и теперь мне не составляло труда носить то клеймо, которое на мне поставили: аутсайдер, скандалистка, сачок. Было гораздо проще стать этим человеком, чем снова плыть против течения.
Я всегда с почтением относилась к НСЗ. Она казалась мне укрытием, готовым защитить нуждающихся, однако теперь своими безмолвными и мелкими подлостями она лишила меня какого-либо чувства преданности. Когда умер мой дядя, от меня потребовали свидетельство о смерти, чтобы я могла отлучиться на три часа и сходить на похороны. Когда я не смогла доехать до работы из-за снежных завалов, мне пришлось выйти на середину дороги и сделать фотографию в качестве доказательства, что я говорю правду. Я быстро поняла, что в отделе кадров о человечности даже не слышали.
НСЗ, которую я так любила, повернулась ко мне спиной. Она не просто позволила мне упасть: временами мне казалось, что она меня еще и подтолкнула.

В начале, в середине и в конце каждой стажировки проводятся встречи с консультантом, чтобы обсудить, как складываются дела. Обсудить трудности, с которыми ты мог столкнуться. Любого рода проблемы. Оценить успехи и обговорить обучение, а также проследить за сохранностью духовного и эмоционального здоровья. Эти встречи чрезвычайно сложно организовать – как у консультанта, так и у младшего врача работы, как правило, невпроворот. Нужно найти кого-то, кто согласится носить твой пейджер, и зачастую ты только и думаешь о том, сколько работы скопилось за время отсутствия. Одни консультанты придают этим встречам большое значение, другие нет. О промежуточной встрече частенько забывают, и весь упор делается на финальную для поддержания впечатления, будто кто-то действительно за тебя переживал все четыре месяца.
В хирургии и терапии эти встречи частенько кажутся какой-то театральной постановкой. Ты сидишь напротив консультанта, с которым едва знакома, за которым отчаянно пыталась поспевать во время обхода палат и который прекрасно справлялся с работой, когда ты с трудом выживала. И вот человек, которого ты едва знаешь, спрашивает, в порядке ли ты. Ты взвешиваешь варианты ответа. Ты видишь курсор, нависший над полем, готовый поставить галочку. Ты сидишь с бледным лицом, истертыми до мозолей руками, измученная, исхудавшая, невыспавшаяся, и тоненьким голоском отвечаешь, что ты в порядке, в полном порядке, так как этот вариант гораздо проще альтернативного. На любой другой ответ потребовалось бы слишком много сил, а ты прекрасно понимаешь, что тебе нужно их поберечь. Если потратить их на то, чтобы рассказать совершенно незнакомому человеку о своих настоящих чувствах, тебе попросту может не хватить сил, чтобы дожить до конца дня.