Вот почему я врач. Медики рассказывают о самых незабываемых моментах своей работы

Стоял воскресный июльский день. Шла вторая неделя четвертого года ординатуры по кардиохирургии. В тот день я закончила прием пациентов, но оставалась на дежурстве, те есть находилась в больнице, присматривая за сорока-пятьюдесятью пациентами на случай, если вдруг всплывет какая-то проблема.
Я сидела за столом на втором этаже больницы и занималась бумагами, когда услышала срочный звонок по внутренней связи.
«Код Красный Эйч три. Код Красный Эйч три».
Это означало пожар на третьем этаже. Звучит пугающе, но я не стала переживать. Обычно такой сигнал раздавался, когда кто-то слишком надолго оставлял обед в микроволновке или курил слишком близко к детектору дыма. Но было во всем этом кое-что странное: когда объявляют красный код, должны замигать лампочки, а этого не случилось. Ерунда какая-то. Я сидела и размышляла: а не подняться ли? Это всего этажом выше.
Позже я узнала, что относительно новый оператор перепутала коды. Внезапно раздался еще один звонок.
«Код Синий Эйч три».
«Код Синий» означает, что у пациента остановилось сердце и он не дышит. Сигнал прозвучал всего один раз. Это было еще более странно, потому что синий код всегда звучит четыре раза. Объявление должно быть очень громким и дублироваться на пейджер, но этого не случилось.
Я подумала: да что там вообще творится? Я решила, что лучше подняться посмотреть самой. Когда я добралась до сестринского поста на третьем этаже, там никого не было. Стояла тишина – очередная странность. Потом я увидела медсестру, выбегающую из палаты. При виде меня она сказала:
– Пациенту после операции проводят СЛР. У него нет пульса.
Я вбежала в палату и сразу заметила мужчину лет семидесяти пяти, которому четыре дня назад сделали шунтирование – операцию на открытом сердце. Я уже осматривала этого пациента сегодня, потому что немного волновалась за него. В пятницу вечером меня вызывали к нему по поводу нарушения дыхания, так что, вернувшись на работу в воскресенье утром, я специально зашла проверить, как у него дела. На тот момент он выглядел хорошо. Я сказала ему: «Вы на верном пути. Меня очень радует ваш прогресс».
И вот всего несколько часов спустя он умирал. Анестезиолог пытался дать пациенту кислород, чтобы он мог дышать. Кардиолог с помощником делали искусственное дыхание. Помощник анестезиолога пытался попасть в вену, чтобы ввести лекарства, которые заставили бы сердце работать. И конечно, кругом были медсестры. Синий код всегда означает масштабную сцену, когда все работают в жесточайшем стрессе.
Теперь появилась и я. Я была моложе всех в палате, но, поскольку пациент перенес операцию на сердце, он был под моей ответственностью. «О, господи!» – подумала я. Но все поддержали меня и позволили перехватить контроль. На самом деле никто другой не знал о хирургии сердца так много, как я. Кардиолог не делает операции. Анестезиолог тоже.
Я связалась со старшим хирургом, которого в больнице не было. Он спросил:
– Донна, что происходит?
Я описала ситуацию. К тому моменту сердечно-легочная реанимация длилась уже минут десять. Я сказала, что мы продолжаем, и он ответил:
– Хорошо, перезвони мне через пять минут с новостями.
Прошло еще пять минут, а сердцебиение и артериальное давление по-прежнему отсутствовали. За несколько недель до этого я перечитывала клинические руководства, где говорилось, что делать, когда пациент выздоравливает после операции на открытом сердце и его сердце останавливается. Там было сказано, что надо открыть рану. В прямом смысле заглянуть внутрь и выяснить, что именно не так. Кровотечение? Неисправность водителя ритма? Что-то еще?
Я никогда не делала такого раньше – самостоятельно не раскрывала сердце пациента, к тому же в палате, а не в операционной. Это неконтролируемая среда. Она нестерильна. Рядом не было хирурга или ассистента, чтобы помочь. Только я. Но я знала, что должна это сделать.
Я снова связалась со старшим хирургом и сказала:
– Прошло пятнадцать минут. Сердцебиения нет. Я раскрываю рану в палате. Вам нужно приехать, и мы переведем его в операционную. Но раскрыть сердце надо сейчас.
Он ответил:
– Хорошо, Донна.
Когда я всем сообщила, что собираюсь сделать, они изумились. Но никто не усомнился в моем решении. Я быстро надела стерильный халат и перчатки. Медсестра схватила спиртовой раствор и вылила его на грудь пациента, чтобы продезинфицировать ее. Врачи продолжали СЛР, пока я не подготовилась.
У нас был лишь базовый набор инструментов. Я взяла скальпель и начала резать. Все было как в кино. Хотя я знаю, что кругом стоял шум, казалось, что все затихло и мы словно переключилось на замедленную съемку. Я разрезала швы на коже. По-прежнему ни сердцебиения, ни артериального давления. По обе стороны от меня врачи, пытались нащупать пульс в паху пациента, но безуспешно.
В конце любой операции на открытом сердце грудную клетку пациента закрывают проволокой из нержавеющей стали, которая проходит через грудину и вокруг нее. Я не очень крупный человек и не особенно сильный, а такие проволочные швы бывает довольно трудно наложить и снять. Но я знала, что должна их разрезать.
Я взяла кусачки и принялась резать проволоку, чтобы открыть грудину. Когда я перерезала вторую скобу, грудная клетка задвигалась. Один из врачей произнес:
– Есть пульс.
Даже сейчас, вспоминая об этом, я чувствую, как учащается мое сердцебиение и мурашки бегут по коже.
Я выдохнула и сказала:
– Хорошо.
Я разрезала остальные проволочные скобы и смогла их вынуть. Мне все еще нужно было понять, отчего сердце остановилось. Есть ли там что-то такое, что следует исправить? Открывая грудную клетку, я ожидала увидеть кровь. Кровотечение – одна из самых распространенных причин остановки сердца. Вся кровь скапливается в груди до тех пор, пока давление не становится настолько сильным, что сжимает сердце – и оно перестает биться. Ожидая именно этого, я попросила медсестер приготовить физраствор, чтобы промыть грудную клетку, – тогда я смогу разглядеть, что там творится. Но сейчас, когда сердце было открыто, я не видела кровотечения. Я вообще не видела ничего необычного.
Приехал старший хирург. Он быстро все осмотрел и сказал:
– Не понимаю, что не так. Давайте доставим его в операционную.
Грудная клетка пациента все еще была открыта. У меня осталось несколько стерильных полотенец, и я попыталась закрыть ее и свести края раны с их помощью. Вот так я и шла рядом, пока койку везли по коридору, вкатывали в лифт и наконец в операционную.
Медсестры в операционной понятия не имели, что происходит. Увидев меня, одна из них воскликнула:
– О боже, у него открыта грудная клетка.
Я сказала:
– Да, это действительно очень срочно. Нам нужно поторопиться.
Мы переложили пациента на стол и осмотрели. К счастью, шунты работали нормально. Не появилось никаких повреждений ни в результате СЛР, ни после того, как я вскрыла послеоперационную рану.