Поэтому птица в неволе поет

– Но, как я уже сказал, тут вам в любое время рады. Под нашей крышей всем места хватит.
Дядя Вилли, похоже, не замечал, что мистер Тейлор пропускает его слова мимо ушей. Мамуля принесла суп, сняла чайник с подогревателя, поставила на его место дымящуюся кастрюлю. Дядя Вилли продолжил:
– Мамуля, я сказал брату Тейлору, что у нас ему всегда рады.
Мамуля откликнулась:
– Верно, брат Тейлор. Нечего вам сидеть в пустом доме и жалеть себя. Господь дал – Господь взял.
Не знаю, что подействовало: присутствие Мамули или бульканье супа на плите, – но мистер Тейлор явно взбодрился. Передернул плечами, будто сбрасывая назойливую руку, попробовал улыбнуться – но не вышло.
– Сестра Хендерсон, я очень ценю… в смысле, прямо и не знаю, что бы я делал, если бы не все… в смысле, вы и не представляете, что это для меня значит, что я могу… в смысле, я очень вам признателен.
В каждой паузе голова его ныряла на грудь, как у черепахи, которая высовывается из панциря, а глаза так и не двигались.
Мамуля, которая всегда смущалась, если при ней проявляли чувства, не имевшие под собой религиозной подоплеки, велела мне идти за ней – принести тарелки и хлеб. Она несла еду, я шла следом с керосиновой лампой. Новый источник света сделал очертания комнаты отчетливее, жестче. Бейли все еще сидел, склонившись над книгой, – этакий чернокожий гномик-горбунок. Палец бежал вперед глаз по странице. Дядя Вилли и мистер Тейлор застыли, будто картинка из книги по истории американских негров.
– Ну, кушайте, брат Тейлор. – Мамуля заставила его взять тарелку с супом. – Вы, может, и не голодны, а подкрепиться надо.
В ее голосе звучала нежная заботливость здорового человека, который говорит с немощным, а простое утверждение показалось проникновенно-истинным.
– Я вам очень признателен.
Бейли вышел из задумчивости и пошел мыть руки.
– Вилли, скажи молитву.
Мамуля поставила на стол тарелку Бейли и наклонила голову. Пока звучала благодарственная молитва, Бейли стоял в дверях, всем своим видом демонстрируя послушание, но я-то знала, что мысли его – с Томом Сойером и Джимом, как и мои были бы с Джейн Эйр и мистером Рочестером, если бы не блеск глаз понурого старого мистера Тейлора.
Наш гость послушно проглотил несколько ложек супа, откусил полукруглый кусочек от ломтя хлеба, а потом поставил тарелку на пол. Его внимание привлек огонь в печурке – мы же шумно хлебали.
Заметив его задумчивость, Мамуля сказала:
– Негоже так-то убиваться, знаю, вы долго вместе прожили…
Дядя Вилли уточнил:
– Сорок лет.
– …но уж почти полгода тому, как она ушла и вкусила отдых… а вы главное – веруйте. Не посылает Он нам испытаний, которых мы не в силах выдержать.
Это утверждение явно воодушевило мистера Тейлора. Он снова взял тарелку, поковырял ложкой в густом супе.
Мамуля, заметив, что он откликается, продолжила:
– Сколько вы добрых лет прожили вместе. Есть за что Бога благодарить. Одно жалко – что детишек у вас не народилось.
Если бы голова у меня в тот момент была опущена, я просмотрела бы преображение мистера Тейлора. Перемена наступила не постепенно, а как мне показалось, мгновенно. Тарелка с глухим стуком опустилась на пол, а он всем телом, от самого пояса, подался к Мамуле. Но удивительнее всего выглядело его лицо. Казалось, все его бурое пространство потемнело, оживилось – под тонкой кожей взыграло внутреннее волнение. Рот приоткрылся, обнажая длинные зубы, – он казался темной комнатой, где стоит несколько белых стульев.
– Дети. – Он мячиком покатал слово в пустом рту. – Да, сэр, дети.
Бейли (и я) привыкли, что так обращаются к нам, и выжидательно подняли на него глаза.
– Она того и хочет. – Глаза жили своей жизнью, пытались вырваться из оков глазниц. – Так и сказала. Дети.
Воздух сделался густым, тяжелым. Как будто на крышу нашего дома поставили другой, побольше, и он незаметно вдавливал нас в землю.
Мамуля спросила самым своим любезным голосом:
– Кто и что сказал, брат Тейлор?
Ответ она знала. Мы все знали ответ.
– Флорида. – Его морщинистые ладошки сжимались в кулаки, распрямлялись, сжимались снова. – Как раз вчера вечером сказала.
Мы с Бейли переглянулись, я пододвинула стул к нему поближе.
– Сказала: «А надо мне ребеночка».
Он попытался своим и без того визгливым голосом изобразить, как ему казалось, женский – или как минимум голос своей жены, миз Флориды. Звук зигзагом молнии пролетел по комнате.
Дядя Вилли оторвался от еды и смотрел на мистера Тейлора с нескрываемой жалостью.
– Может, вам это приснилось, брат Тейлор. Бывают такие сны.
Мамуля решила его поддержать:
– Вот именно. Мне вон тут дети на днях читали одну штуку. Там говорилось, что, когда ложишься спать, тебе снится то самое, о чем ты все время думал.
Мистер Тейлор рывком распрямился.
– Это был не сон. Не было у меня сна ни в одном глазу, как вон сейчас.
Он разозлился, и от напряжения маска упорства на его лице сделалась еще заметнее.
– Сейчас расскажу, как оно было.
Господи, только истории про призраков нам не хватало. Я всей душой ненавидела долгие зимние вечера, когда в Лавку захаживали припозднившиеся покупатели, усаживались возле жаровни, на которой жарился арахис, и устраивали состязание – кто расскажет самую жуткую страшилку про призраков и оборотней, банши и джуджу, вуду и прочую нежить. А тут – настоящая история, случившаяся с настоящим человеком, причем накануне. Такого мне не вынести. Я встала и отошла к окну.
Похороны миссис Флориды Тейлор состоялись в июне, сразу после школьных экзаменов. Мы с Бейли и Луизой сдали их очень хорошо, остались довольны и самими собой, и друг другом. Впереди золотой лентой лежало лето с его удовольствиями: пикники, рыба на костре, походы за ежевикой, крокет до темноты. Чтобы развеять мое ощущение счастья, нужна была более личная утрата. Я познакомилась с сестрами Бронте, полюбила их, на место «Заповеди» Киплинга пришел «Непокоренный». Дружба с Луизой окрепла за игрой в «камешки» и «классики», за мрачными задушевными признаниями, которыми мы частенько обменивались после многочисленных: «Лопни глаза, если кому скажу», но я никогда не говорила с ней про Сент-Луис и вообще постепенно уверовала в то, что весь этот кошмар и сопряженные с ним страх и стыд на самом деле случились не со мной. Случились они с какой-то дрянной девчонкой много-много лет назад, а мне эта девчонка никто.
Поначалу новость о том, что миссис Тейлор скончалась, не показалась мне такой уж неожиданной. Я, как и все дети, полагала, что, поскольку она уже совсем старая, ей только одно и остается – умереть. Была она довольно приятной женщиной – годы приучили ее ходить мелкими шажками и поместили ей на ладошки этакие мягкие коготки, которыми она любила дотрагиваться до молодой кожи. Каждый раз, когда она заглядывала в Лавку, меня заставляли к ней выйти, и она скребла меня желтыми ногтями по щекам.