Под Золотыми воротами

«Врет или правду молвит? — Любим не доверял князьям, даже Михаилу, слишком часто приходилось ходить с ними рядом. — Не суди, да не судим будешь», — пронеслось в голове.
— Княже, племянника моей жены прими в дружину, шустрый малый, не пожалеешь.
— Мстислава в Новгороде пригрели, в Торжок со мной пойдешь, новгородцам по зубам надавать?
— Пойду, — сделал выбор Любим.
Всеволод довольно улыбнулся.
    
6
Мягкое осеннее солнышко заиграло на нашейной гривне, Любим лениво потянулся, медленно спускаясь с порога княжьего терема, от выпитого сбитня немного качало. Княжий челядин подвел Ястребка, воевода уже вставил ногу в стремя, когда услышал знакомый рыкающий бас сотника:
— И этот уже тут, и черти его не берут.
Любим оглянулся, через двор в окружении своих воев шли Якун с Путятой. Ранее эти двое никогда дружбы не водили, а теперь везде появлялись вместе — ну, не разлей вода, видать, их крепко сдружила ненависть к Любиму.
— Прощение у князя приползал просить? — поспешил поддеть бывшего зятька Путята.
Любим, не удосужив его ответа, с видимой легкостью, а на самом деле с большим усилием, взлетел на коня.
— Я гляжу, одним очи вынули, а тебе так язык урезали, — гоготнул Якун, кивком головы указывая воям перегораживать Любиму дорогу, сотник явно затевал очередную пакость.
— Мало в прошлый раз получил? — огрызнулся Любим, доставая из голенища плеть.
— Многовато, вот хочу виру назад вернуть, — разъяренным быком попер Якун, — стаскивайте его с коня, позабавим…
Договорить он не успел, Любим резко развернул на него Ястребка, сотник едва успел отскочить в сторону и тут же получил плетью по лицу.
— Хватайте его!!! — держась за окровавленную щеку заорал Якун, срываясь от ярости на хрип.
Но лезть под копыта дикого Ястребка «соколикам» сотника явно не хотелось. Они больше создавали вид атаки, нежели лезли в драку, выкрикивая бранные слова, размахивая руками и при этом топчась на месте.
— Да за ногу его хватайте, за ногу, — подбадривал Якун. — Не выпускать!
Любим, работая плеткой, расширял круг нападавших, но он тут же сжимался снова. «Если стянут с коня, я погиб. Не оправлюсь уже». На помощь позвать было стыдно, и Любим, сжав челюсти, отбивался и отбивался, резко разворачивая коня туда, где атака уплотнялась, а жадные руки уже рвались к поводу.
— Ополоумели?!! — наконец раздалось за спиной, это к месту потасовки, широко шагая длинными ногами, спешил княжий гридень Лют, — Кто позволил?!! Можно ли на княжьем дворе драку затевать?!!
— Это он меня ударил, и свидетели имеются! — Якун показал борозду от плети Любима. — Совсем сдурел рязанский прихвостень, мы его лишь остановить пытаемся.
«А может и правы Верша с Всеволодом, что врагов под самый корень истреблять надо, чтоб жизнь не отравляли? Послать что ли Щучу с верными людьми, пусть перережет эту свору тайком да по одиночке. Он сможет провернуть все так, что на меня и не подумают. Нет врагов — и голова не болит. Уж больно хлопотно с ними по одному граду ходить».
Наверное, все эти невеселые мысли отразились на его угрюмом лице, потому что Путята, одергивая Якуна за рукав, вдруг выступил вперед и заявил:
— Мы погорячились, прости, Любим Военежич. Запамятовали, что ты не здравый. Так, пошутить хотели.
— Да ты чего? — уставился на него Якун.
— С лучшим воеводой князя в ссоре быть не хочу, — буркнул Путята, отходя.
Вои расступились, и Любим, кивнув в знак прощания Люту, беспрепятственно поехал к воротам.
— А как супружница поживает, не понесла ли? — все же бросил в спину «камень» бывший тесть.
— Понесла, к Троицыну дню родит, — не оглядываясь, соврал Любим. Зачем это сделал, он и сам не знал.
Когда Военежич поравнялся с родимыми воротами, в них как раз въезжал возок Марьи. Жена сначала удивленно привстала, потом в ее глазах отразилась глубокая тревога, а потом… она надменно надула губки и так знакомо фыркнула. И это «фыр» хоть и было мягким, но предвещало «грозу». «Обиделась». А на дворе, подбоченясь, уже стояла матушка, и ее лицо «беглецу» тоже не сулило ничего хорошего.
— А я вот к князю ездил, — как можно небрежнее проронил Любим, — договорился Леонтия в дружину принять. Князь добро дал, — он подмигнул счастливому Верше.
— Ну, чего встали, — крикнула Прасковья Федоровна челяди, — помогите этому дурню с коня слезть.
— Я сам, — гаркнул Любим, молодецки спрыгивая с Ястребка.
— Я те дам «сам», я те так дам, — кинулась на него с кулаками мать, но ударяла легонечко — легонечко, чтобы не дай Бог, не навредить горячо любимому сыночку.
— Так его, так, — поддакнула Марья, согласно кивая.
— Я что в своем доме не хозяин?! — встал в позу Любим. — Что хочу, то и делаю, и бабы мне не указ!
— Гляди ты, с того света вернулся, так с матерью как заговорил, — хмыкнула Прасковья. — Хозяин он! Да хозяин себя бережет, материнскую старость жалея, а не шастает с дыркой в боку людям на потеху!
— Да нет у меня уже дырки. В здравии я.
— И хмельным от него несет, — добавила Марья, принюхиваясь.
— И ты, курица, туда же?! Я как твой отец пред твоей матушкой пред тобой стелиться не буду, так и знай. Жена место должна знать.
Марья, сверкнув глазами, резко развернулась и побежала в дом.
— Опять за старое, — услышал Любим ворчание старика Куна.
— Я только правду ей сказал.
— Ну-ну, хозяин-правдолюб у нас здесь выискался, — окинула сына холодным взглядом Прасковья Федоровна, — мы его с того света достали, чтобы он нам здесь, неразумным, правду выдавал, — и мать тоже заспешила в терем.
— Ох-хо-хо-хо, — протянул Кун, кутаясь в овчинный кожух.
— Да хоть ты, Леонтий, скажи, что я такого сделал? — попытался Любим найти союзника в лице Верши.
— С бабами так и надо, а то на шею сядут, — довольный вниманием, легко согласился мальчишка, и так это смешно выглядело в детских устах, что уже и Любиму стала видна вся комичность произошедшей сцены.
«Ладно, сейчас чуть отойдут, и пойду мириться».
— Про Горяя мне еще не рассказал, — Любим с Вершей тоже медленно двинулись к крыльцу.
— Да и сказывать особо нечего, — отрок шмыгнул носом, — я знал, что у них логово в Липице, все следы туда вели, ну и решил, — Верша запнулся, — решил заставу эту ночью спалить.
— И? — напрягся Любим.
— Опоздал я. Взял у деда лошадь, прискакал, а уж все пылает, и люди какие-то в броне вокруг ходят, а поодаль на осине Горяй мертвым висит. Я на него в темноте наткнулся, струхнул, если честно, уж больно страшно.