Я всегда остаюсь собой
– Острого соуса побольше, – попросил я продавца.
Он поднял полную ложку и показал мне, вопросительно наклонив голову.
– Да, столько, – ответил я. – И побольше баклажанов. В обе порции.
По пути обратно к такси я прошел мимо Меира. У нас такая традиция: каждый раз, когда я тут останавливаюсь, я покупаю две порции. Одна из них – для Меира, который живет на лавочке под сосной, в пяти метрах от киоска.
Он читал какую-то тонкую потрепанную, некогда оранжевую книжку. Что-то авторства Исайи Лейбовича [4]. Всякий раз, когда я прихожу, он читает что-нибудь новое: библиографические сокровища, которые люди выбрасывают, лишние экземпляры из библиотек, энциклопедии, которые никому уже не нужны. Он протянул руку, не отрывая взгляда от книги.
– Сделай одолжение, – сказал он, когда я вложил сабих ему в руку, – в следующий раз клади поменьше острого соуса.
– Раньше перец тебя не смущал, – удивился я.
– Теперь у меня от него болит живот, – ответил он. – Я пытаюсь есть меньше острого.
– Хорошо, я записал, – сказал я. – В следующие разы поменьше острого соуса.
– Если тут буду именно я, естественно, – добавил он, как обычно.
– Не ты – так тот, кого ты уговоришь поменяться с тобой, – ответил, как обычно, я.
Потом я вернулся к такси со вторым сабихом в руке. Водитель обернулся назад, показал на сабих, потом на сиденье – и помахал пальцем. В переводе это означало: «Смотри не напачкай мне тут».
В ответ я тоже поднял палец и улыбнулся. Перевод мог быть: «Все понял, не волнуйся». Но если что – всегда можно сказать, что я имел в виду: «Только один раз!»
Он переключил передачу – и вернулся на шоссе.
Разумеется, до того, как появились все эти волонтеры, которые дали врачам возможность добираться до больных за считаные секунды, и все эти красавцы, в облике которых вы сможете пойти на свидание, если вы не в восторге от собственного тела, и все эти сантехники и электрики, которые готовы среди ночи переместиться в ваше тело, чтобы залатать течь на крыше или решить проблему с электрощитком, – так вот, задолго до этого власти поняли, что всю эту историю с обменами нужно регулировать.
Поначалу они пытались отложить процесс регуляции, чтобы «досконально изучить вопрос личного пространства», все крайние случаи и бла-бла-бла, но давление общества и необходимость отвечать что-нибудь гражданам все-таки убедили соответствующие инстанции, что это куда более срочный вопрос, чем кажется [5].
К браслетам были присоединены устройства, которые фиксировали обмены и кодировали эту информацию, чтобы при необходимости можно было выяснить, кто, когда и с кем обменивался. В каждом браслете хранился список обменов, произведенных с его помощью.
Естественно, в результате возник огромный черный рынок взломанных браслетов: таких, из которых сумели вытащить устройство фиксации, или даже таких, в которых можно было стирать или изменять записи об обменах.
Черный рынок взломанных браслетов существовал многие годы. Анонимные браслеты, одноразовые браслеты, которые после использования обнуляют память, браслеты, данные в которых можно редактировать. Я знаю, как это работает. Если вы дадите мне браслет производства одной из крупных фирм, я наверняка вспомню, как его открыть, покопаться в нем, добраться до внутреннего механизма и поиграть с его настройками. Но в конце концов я перешел на более легальную работу.
Итак, появились два вида обменов: обычные, законные, которые совершает большинство людей, – и «черные», пиратские обмены, которые нельзя отследить. Ими пользовались преступники, террористы, иногда – военные и просто те, кто по той или иной причине не хотел, чтобы стало известно, что они делают. Приватность – это монета, которая уже давно истерлась. Сегодня на такие монеты ничего не купить, но некоторые люди по-прежнему собирают их – не то из принципа, не то по привычке.
Но не столь важно, какой вид обмена вам по душе – обычный или пиратский. Важно, что мир вокруг вас изменился.
Теперь вы живете в мире, в котором философы спорят, что́ доказывает появление новой технологии: что тело и дух существуют отдельно друг от друга или, напротив, что и то и другое – материально. В мире, в котором религиозные наставники убеждают свою паству, что, если кто-нибудь согрешит, находясь в чужом теле, грех все же зачтется ему; в мире, в котором дебильные кинокомедии без конца жуют тему «я обменялся, но не знаю с кем», а драмы вновь и вновь прорабатывают сюжет «я совершил ужасный поступок, находясь в чужом теле, – признаваться ли в этом?».
Десять лет назад Фрэнсис Пайк исчез. Точнее, его тело все еще с нами, но где именно находится он сам – неизвестно. Наверное, он примкнул к «коллективу обменивающихся» – группе людей, которые определенным образом настроили свои браслеты и обмениваются друг с другом случайным образом, раз за разом.
Когда Пайк перестал появляться на публике, а люди, которые видели его, сообщили, что он ведет себя как-то странно, стали обсуждаться две версии событий: либо Пайк сошел с ума, либо ему надоели слава и внимание, которые принесли ему браслеты, и он решил залечь на дно. Вторая версия звучала более убедительно.
Наверное, где-то живет прыщавый парень, смуглый, с красными глазами, устами которого улыбается окружающим лауреат Нобелевской премии.
Появились законы. Множество законов. В большинстве своем люди обменивались далеко не каждый день, а если все же обменивались, то с одними и теми же знакомыми. Доверие по-прежнему было ходкой монетой, и чаще всего достаточно было переброситься с человеком парой фраз на заранее определенную тему, чтобы понять, кто перед тобой на самом деле. Но для всех остальных случаев – странных происшествий, обманов, всех ситуаций, когда человек, намеренно или нет, заставляет вас сомневаться, – требовались законы. Производители браслетов обязаны были хранить записи об обменах, в которых участвовал каждый браслет; обмениваться с кем бы то ни было без его разрешения было запрещено; был установлен минимальный возраст, когда можно начинать пользоваться браслетами (в большинстве стран он колеблется от шестнадцати до девятнадцати; браслет – это как транспорт или нет?). Суд вынес прецедентное решение [6]: в случае совершения преступления ответственность несет не тот, в чьем обличье оно было совершено, а тот, чья душа была в этом обличье. Целый мир законов, призванных упорядочить все это дело, – и, разумеется, в этих законах обнаруживались лазейки.