Ночь шинигами
Мы начали пробираться мимо людей, опустив головы и стараясь выглядеть максимально неприметно. Мне хотелось, чтобы Нивен шел впереди и прокладывал путь, но поменяться с ним местами не получалось. Пусть люди слабы и я могла раздвинуть человеческое море одной рукой, да только толкать взрослых мужчин через всю комнату – не лучший способ остаться незамеченными.
Я врезалась в широкую грудь мужчины средних лет, поцарапав лицо о бронзовые пуговицы пальто. Обойти здоровяка я не могла: путь преграждали с одной стороны дети, с другой – женщина постарше.
– Прошу прощения, – сказала я.
Мужчина не сдвинулся с места. Он взглянул на меня сверху вниз, его длинный нос отбрасывал тень, словно гномон солнечных часов. Рядом стояла женщина с таким же кислым лицом, покрытым тонким слоем белой пудры. У мужчины были жемчужно-голубые глаза, а у женщины – туманно-зеленые, и те и другие из спектра жнецов.
«Нас обнаружили, – подумала я, ощущая, как дрожат колени. – Сейчас закуют в цепи и потащат по морскому дну назад в Англию».
Но тут толпа толкнула меня вперед, я прижалась к теплой груди мужчины и с облегчением выдохнула. Даже Высшие жнецы не могли менять температуру крови. Глаза этих людей не переливались разными цветами, а из карманов не свисали часовые цепочки. Передо мной стоял человек. Я расслабилась и оперлась на Нивена. Смерть еще не нашла меня.
Я посмотрела на детей слева, старуху справа и решила проскользнуть между этой парочкой, пока Нивен извинялся на английском и французском.
– Шлюха, – пробормотал мужчина, пока я протискивалась мимо него. Может, простой человек и не расслышал бы, но мое ухо различало каждый звук. – Мало нам продажных китаянок в Попларе [4].
Я уже хотела обернуться и разбить наглецу нос, но Нивен подтолкнул меня вперед, а толпа потянула нас дальше.
Я сжала зубы и стала агрессивно проталкиваться через комнату, пока мы не добрались до угла. Я забралась вглубь, с ужасом обнаружив, что там не так темно, как мне казалось. Нивен наконец догнал меня и встал рядом, позволяя затащить себя подальше во мрак. Скрыться полностью нам бы не удалось – здесь было достаточно светло, и кто-то непременно засек бы наше исчезновение, – но, по крайней мере, я попыталась сделать нас менее заметными.
В сумраке я понемногу осмелилась расслабить плечи. Тьма означала безопасность. Я так редко ощущала себя незаметной.
Возле нас стояло всего двое людей: старик, что читал книгу на французском, и молодой человек, сжимающий букет роз. Я прислонилась к стене и закрыла глаза.
– Во Франции все будет точно так же, – выдохнула я на ухо Нивену. Паром теперь казался не дорогой к свободе, а еще одним звеном сковывающей цепи. – Куда я ни пойду, ничего не поменяется.
Нивен покачал головой и прижался ближе. Холод его костей проникал в мое тело, успокаивая среди окружающей беспорядочной жары.
– Мы сможем все изменить, – утешил Нивен.
– Но как? – Я скрестила руки на груди.
– Думаю, везде есть хорошие люди. Попадались мне такие во время жа…
Я стукнула его локтем под ребра.
– …жаркой работы, – закончил Нивен, потирая бок. – Думаю, что люди, ну, не такие, как мы, не очень-то придерживаются традиций.
– С чего бы?
– Они живут всего-то полсотни лет. И старые идеи умирают вместе с ними. Это нам сложно изменить мышление.
– Надеюсь, тебя никто не услышал.
Я отвернулась, чтобы не отвечать. Питать надежды было опасно. Своей жалобой я лишь констатировала факт, а не призывала брата убедить меня поверить в лучшее.
– За пределами Англии нас никто не знает, – продолжил Нивен. – Можем притворяться кем угодно. Например, студентами…
– Студентами могут быть только мужчины.
– Ой, – запнулся Нивен. – Ну ладно, тогда устроимся на работу. Что скажешь насчет библиотекарей?
Я фыркнула.
– Кто же возьмет на работу женщину, тем более японку?
– Хорошо, и каков твой гениальный план? – вздохнул Нивен.
Я удивленно уставилась на него.
– Выжить. Мы не на каникулах, братец.
– Какая-то ты агрессивная, – выдал Нивен, откидываясь на стену.
– Пытаюсь бороться с жестокой реальностью.
– Рэн, да я же просто хочу… – Нивен покачал головой и опустил глаза. – Ладно, забудь.
Я откинулась на деревянные панели и уставилась в потрескавшийся белый потолок. Нивен хотел помочь, но он не понимал и, вероятно, никогда не сможет понять. Я прислонилась к стене и свернулась в тени, жалея, что сорвалась на брата. Так легко было казаться храброй и спокойной, когда брату приходилось бояться лишь темноты, церковных гримов и историй о привидениях. И гораздо труднее стало сейчас, под угрозой собственной смерти. В конце концов, Нивена не казнят, если поймают. А вот меня Эмброуз доставит в Верховный совет в кандалах и будет на коленях умолять о спасении жизни сына. Затем Анку вскроет мою грудную клетку, как сундук с сокровищами, вырвет душу и швырнет в пустоту небытия. Каждый раз, когда я представляла себе эту сцену, мне казалось, я взрываюсь белым светом и разлетаюсь осколками стекла, как тот уличный фонарь, с которого все началось.
– Цветок, мадам?
Я повернулась к мужчине слева, тот выдернул из своего букета бледную розу и подал мне. Мне страшно захотелось натянуть на себя тень, подобно человеческому ребенку, который прячется под одеялом от чудовищ. Люди никогда не смотрели на меня без страха, никогда не улыбались и не дарили цветов.
– Я ничего такого не имею в виду, – быстро продолжил юноша, неправильно истолковав мое замешательство, – но вы выглядите так, будто вам непременно нужен цветок.
Я посмотрела на слегка увядшую розу и подняла взгляд, встретившись с серьезными карими глазами незнакомца. Мне не очень хотелось брать подарок от смертного, но я решила, что отказываться в такой ситуации странно, не по-человечески. Я осторожно взяла стебелек.
– Спасибо. – Я старалась, чтобы мой голос звучал искренне, но слова с трудом протискивались через горло. Я отвернулась, прекращая разговор.
– Видишь? – прошептал Нивен. – Не все люди одинаковые!
– Наверное.
Я поднесла цветок к лицу. Запах вызвал яркое воспоминание о весеннем кладбище. Неужели Лондон будет преследовать меня повсюду до конца жизни, прячась в ароматах и растениях, чтобы напомнить: свобода может закончиться в любой момент?
Когда я опустила цветок, тот был мертв.
Лепестки засохли и потемнели, листья увяли и свернулись. Головка цветка с сухим треском согнулась и упала на пол, где его раздавил чей-то кожаный ботинок.