Варвары ледяной планеты

Он бросает на меня раздраженный взгляд и отходит на несколько метров. Кажется, мы снова у того дурацкого утеса со скрытой под снегом пещерой. Мы вернулись к тому, с чего начали. Правда, бешеный йети вырвал мне половину волос, я заработала еще несколько синяков, а Вектал теперь злится на меня.
Ненавижу это место. Ненавижу, что здесь холодно, все время идет чертов снег, и кто-то постоянно пытается меня сожрать. Ненавижу, что на мне вонючий, грубый комбинезон, что я ем сырое мясо и что на холме сидят девушки, которые, вероятно, с радостью поменялись бы со мной местами. Но я не испытываю благодарности по этому поводу, просто чувствую себя несчастной.
Изо всех сил стараюсь сдержать слезы разочарования, морального и физического истощения, но они все равно накатывают. Я дрожу от холода и страданий, и к тому времени, как Вектал заканчивает откапывать вход в пещеру и заходит в нее, чтобы убедиться, что она безопасна, слезы тихо текут из уголков моих глаз и, конечно же, замерзают на ресницах. Даже его накидка сейчас не согревает меня, и я подавляю чувство обиды за то, что он в одной жилетке и кожаных легинсах, кажется, чувствует себя прекрасно на этом холоде.
Через мгновение Вектал возвращается и знаками показывает, что я могу войти. Внутри все довольно просто: небольшой грот, вырубленный в скалах, который начинается у стены утеса, а затем уходит дальше в землю. У входа с кожаной заслонкой лежат припасы: несколько шкур, чтобы согреться, небольшая стопка чего-то, похожего на лепешки из грязи, и немного дров. Здесь уютнее, чем где-либо за последнее время, и нет ветра. Вектал опускает заслонку, чтобы отгородиться от непогоды, и становится темно.
Но безопасно.
Я в безопасности. Держусь еще несколько мгновений, а затем начинаю рыдать.
    
Вектал
Не в первый раз я прихожу в отчаяние от того, насколько беспомощна моя девушка. Я совершенно сбит с толку. Если она ничего не знает о нашей земле, то как сюда попала? Даже метлаки не знали, что с ней делать. Злюсь на себя за то, что позволил ей уйти, и просто в ярости на метлаков. Я слышал о молодых са-кхуйи, которые были разорваны на части, случайно столкнувшись с группой метлаков на охоте.
Джорджи, моя драгоценность, мой резонанс, угодила прямо в их логово. Ее могли убить прежде, чем я успел бы вмешаться.
От этой мысли у меня трясутся руки, а мое кхуйи сердито колотится в груди. Как я могу позаботиться о ком-то, кто беспомощнее ребенка, кто требует отправиться в опасный путь в горы вместо того, чтобы позволить мне отвести ее к моему народу?
Кто такая моя Джорджи? Как она сюда попала? Кроме метлаков и са-кхуйи, на этой земле нет других жителей. Джорджи бесценна, а я чуть не потерял ее. Меня снедает собственный гнев, пока я развожу костер в пещере. Укладываю дрова и навозные лепешки, растираю орудие для разведения огня между ладонями, получаю искру, а затем разжигаю огонь. Когда пламя достаточно разгорается, я жестом указываю Джорджи, дрожащей от холода, подойти поближе.
– Басибо, – мягко говорит она.
– Я не понимаю тебя, – рычу я на нее. Это еще одно препятствие на пути к воссоединению. Я хочу сказать Джорджи, что она моя, мой резонанс, мой свет и новая причина моего существования, что мы вместе создадим семью, что со мной она в безопасности и я не позволю причинить ей вред, если она просто доверится мне. Но ничего из этого я не могу сказать.
Она шмыгает носом и подходит немного ближе к огню, протягивая крошечные пятипалые ручки, чтобы согреть их. Ее запястье выглядит совсем плохо. Майлак, целительница племени, могла бы вылечить его одним прикосновением, но ее здесь нет, и моя Джорджи вынуждена страдать.
– Дай мне посмотреть, – хрипло говорю я, показывая, что она должна подать мне свою раненую руку. Она, вероятно, повредила ее еще сильнее во время падения, и я расстроен тем, что так плохо забочусь о своей подруге.
– Тперь ты зшься на мня, – говорит она и снова громко шмыгает носом, затем начинает рыдать.
– Ах, Джорджи, – бормочу я и притягиваю ее к себе. Она прижимается лицом к моему жилету и всхлипывает. Я глажу ее волосы, хрустящие и твердые ото льда. Она может заболеть. Я забыл, что у нее нет кхуйи, чтобы согреваться, и тащил ее вверх по одной стороне горы и вниз по другой. Она такая хрупкая, моя маленькая пятипалая. Я упрекаю себя за то, что не позаботился о ней лучше.
– Это больше не повторится, мой резонанс, – говорю я, поглаживая ее щеку. – Я буду лучше заботиться о тебе, начиная с этого момента.
И хотя с моей стороны эгоистично использовать все припасы в пещере, я разжигаю огонь еще сильнее. Мне все равно, потею я или нет, пока моей Джорджи тепло и комфортно. И я прижимаю ее к себе, и кажется, что время замедляется. Ее руки зарываются мне под одежду, и мой член становится твердым от ее легких прикосновений. Но она все еще плачет, и поэтому я обнимаю ее и утешаю, как могу, пока слезы не утихают, и она только шмыгает носом от своих невзгод.
Пока она греется у огня, осторожно осматриваю ее руку, а затем отрезаю полоску меха, прикладываю к запястью один из костяных ножей и туго приматываю это подобие шины. Сойдет, пока я не покажу ее целительнице. Она благодарно улыбается мне и указывает на другой костяной нож на моем жилете.
– Мжно мне одн?
Качаю головой, показывая, что не понимаю, и она жестами объясняет, что хочет один из моих ножей. А, она хочет защитить себя. Отдаю ей нож, теперь у меня осталось четыре. Завтра я покажу ей, как пользоваться ножом, как наносить удары, и если на нее снова нападет метлак, она сможет дать отпор. В душе они трусливые создания, и когда им угрожает опасность, они убегают.
При виде ножа она радостно улыбается мне, как будто я подарил ей величайшее из сокровищ.
– Мн будт спкйнее с ним.
Киваю, хотя не понимаю ни слова. Для меня достаточно того, что она улыбается. Однако я сделаю больше. В этой пещере есть мех, оставленный для воинов, которые отваживаются охотиться так далеко. Шкуры огрубели с годами, но они все еще теплые. Когда мы уйдем утром, я нарушу правила охотничьей солидарности и заберу их для Джорджи. Я больше не позволю ей мерзнуть во время наших путешествий.
– Пджарить? – спрашивает она и указывает на добычу, висящую у меня на поясе. – Пджарим эт?
– Пджарить? – повторяю я, поднимая грызуна в перьях, чтобы она увидела. – Так вот как ты это называешь? Пджарить?
– Еда, – говорит она и улыбается мне, ее маленькие зубы сверкают. Она указывает на зверя, затем на огонь. – Поджрь ег, пожлста.
Ах, она дает мне указания. Я показываю на огонь.
– Пджарить?
– Есл бть точнми, эт огон, но да, пджарь. – она кивает.
Хотя это противоречит всем моим инстинктам, я делаю как она просит: снимаю шкуру с животного и насаживаю вкусные кусочки на один из своих костяных ножей, она подносит их к огню, а затем съедает один причмокивая. Она восклицает после каждого укуса, и к тому времени, как еда заканчивается, ее глаза становятся сонными и довольными.