Песнь огня

Впервые смысл слез Антигоны дошел до меня.
Наше восстание оказалось бессмысленным. Иксион и Фрейда совершат свое Долгожданное Возвращение на материк, а затем Полукровки вернутся и заставят нас за все заплатить.
Но даже осознавая это, я вдруг понял, что мне все равно.
Когда все оказалось напрасно, что еще нужно, чтобы окончательно отчаяться?
– И что?
– Значит, тебе нужно отпустить большинство из нас, – выдохнул Дело. – Оставить нескольких заложников, с которыми будут хорошо обращаться, чтобы связать Иксиону руки. Остальных целыми и невредимыми отправить на материк. Не давай Иксиону повода для мести.
Я слышал его словно толщу воды, не в силах понять смысл его слов.
Я делаю это для них. Я делаю это для тебя. Именно эти слова я сказал Агге, когда она расплакалась, узнав, что грядет Революция. Я закрыл глаза, вспомнив о ней.
Это мечта, из-за которой погибнут мои дети.
Так зачем все это, если они уже ничего не увидят?
Услышав тихий шорох, я открыл залитые слезами глаза. Рядом со мной опустилась Аэла, аврелианка Антигоны. Ее клыки стискивали промокшую рубашку, в которой болталась мокрая до нитки девочка. Она отплевывалась от морской воды, протирая глаза.
– Дядя?
Аэла опустила Бекку в мои объятия так же нежно, как кошка-мать укладывает котенка.
– Дядя, почему ты плачешь? Где мама?
Я прижал ее к груди, и огонь Спаркера, пылавший во мне, наконец-то потух.
 
7 
 Заложники
ДЕЛО
Несколько часов спустя, после того как норчианцы захватили крепость и началась зачистка, Грифф принял меня в гостиной Великого Повелителя. Когда я вошел, он бросал в ревущий огонь символы Полуаврелианцев и Триархии-В-Изгнании. Герб Норчии с пятью клановыми звездами был перемещен в центр на стене. За окном виднелись искореженные останки карстовой колонны Торнроуз.
Он сильно осунулся. Искренняя ярость, которую я видел на причале, сменилась холодной отстраненностью. От Брэна, сопровождавшего меня на встречу, я узнал, что тело деда Гриффа было найдено среди мертвых на Кургане Завоевателя, с рыболовным гарпуном в руке, его щеки покрывала боевая раскраска вайдой.
В один день Грифф потерял деда, сестру и племянника.
А моя родная сестра осиротела от яда заговорщиков.
Теперь наше горе слегка утихло, но по-прежнему разделяло нас словно стена. Грифф сидел, и когда я остановился перед ним, он не предложил мне присоединиться к нему. Я пришел сюда как посланник от драконорожденных, чтобы договориться о заложниках.
– Я оставлю Электру, – сообщил Грифф.
Хороший выбор. Электра – вдова Грозового Бича, тетя, к которой Иксион был привязан, но не пылал горячей любовью. Он не стал бы слишком сильно настаивать на ее спасении. Я склонил голову, и Грифф вытаращился на меня, удивляясь моему послушанию. В остальном же он вел себя так, словно в наших новых ролях, где я стал просителем, не было ничего особенного.
– Леди Ксанта для Дома Аврелианцев? – предложил я.
Разговор шел на норише. Мы никогда не говорили на нем в постели, это – язык его народа, и сейчас он напоминал броню, которая разделяла нас. Это многое упрощало, потому что в норише нет различий между официальным и неофициальным обращением, между господином и его слугой. Мне неприятно думать о том, какие формы обращения мы бы использовали, если бы говорили на драконьем языке.
Грифф покачал головой:
– Она погибла. Вместе с Радамантом.
Он говорил об этом с таким безразличием, словно речь шла о незнакомцах, а не о родителях, с чьим сыном он когда-то тренировался и которым еще недавно прислуживал за столом.
Но почему Грифф должен был скорбеть о смерти Роуда, который издевался над ним, или о гибели Радаманта, который в лучшем случае относился к нему с пренебрежением?
Однако для меня эти люди были большой, хотя и несовершенной, семьей, и у меня перехватило дыхание.
Грифф откинулся на спинку кресла Великого Повелителя с таким видом, словно сидел в нем всю жизнь, и объявил с напускной непринужденностью:
– Я возьму Астианакса. Он выжил.
Младший сын Повелителя едва ли старше Бекки.
– Просто он только что потерял родителей.
Грифф равнодушно пожал плечом:
– Я ему нравлюсь. Его могла ждать и более печальная участь. Его могли бы сбросить с крепостной стены за то, что он единственный выживший наследник Великого Повелителя.
Это пустые слова, ведь я знал, что Грифф обожал Асти. Меня вдруг охватило желание встряхнуть его, накричать на него, сбросить с него эту маску триумфа, которую он носил с тех пор, как я встал на колени. Ведь я чувствовал, что под ней скрывается горе.
– В заложники от Небесных Рыб, – с решимостью тарана продолжал Грифф, – я бы взял Феми.
– Грифф, дракона ради, – произнес я на драконьем языке.
Грифф вскинул бровь:
– Мы будем говорить на норише, – произнес он. – Я выбрал Феми.
– Почему?
Он ответил, чеканя слоги:
– Потому что она любимица твоего отца.
Грифф служил моим оруженосцем почти десять лет. Он лучше других знал, кого из детей отец любил больше. И теперь он размахивал своими знаниями, как дубиной.
Почему ты так жесток?
– Она только что овдовела. От яда твоей подруги.
Грифф вскинул плечо и, не моргнув, выдержал мой взгляд.
– Ты обещал, – услышал я свой собственный срывающийся голос. – Ты сказал, что не причинишь им вреда…
Я впервые напомнил о том, как просил за своих брата и сестру, вне себя целуя его, впервые задумавшись о том, как он поступит с ключом от своего дракона. Тогда я мог донести на него, но не сделал этого.
И теперь мне оставалось только сожалеть об этом.
Грифф оборвал меня на полуслове:
– Я не причинил им вреда. Близнецы целы и невредимы. Чего не скажешь о моей сестре и ее сыне. И ведь именно Феми заложила порох в карстовую колонну, не так ли?
Его слова прозвучали мягко, но я понимал, что они подобны взрывчатке. Воображаемый фитиль, которому нужна всего одна искра, чтобы вспыхнуть. Однажды я попросил его спасти мою сестру, и он спас ее, но я не смог отплатить ему тем же. На мгновение единственный звук – это треск сгорающего в пламени герба драконорожденных и доносящиеся издалека крики норчианцев, грабивших дома моих родственников.
Но я не мог позволить себе погрязнуть в чувстве вины за то, что случилось с семьей Гриффа, пока моя семья все еще в опасности. Мое сердце глухо колотилось.